Ясно, что советский реалистический! кинематограф не может и не должен выводить на свой экран одних лишь писаных красавцев и красавиц. Но и обратная формула неприемлема. Сегодня молодые зрительницы полушутя-полусерьезно сетуют, что на экранах кино и ТВ редко видишь героя, в которого хотелось бы влюбиться, красивого, умного, сильного. Наивное желание? Возможно. Но и вполне понятное. Пусть все-таки чаще встреча с героем или героиней будет праздником. Красота тоже талант и эстетическая ценность. Особенно тогда, когда она выражает богатство внутренней жизни, духовный мир личности. Это идеал. Но разве
к нему не надо стремиться? И, наверное, будет не так плохо, если мы встретимся на экране и с идеальным героем.
Здесь я должен, однако, прерваться и объяснить свою позицию более детально. Дело в том, что тезис об идеальном герое (как и некоторые другие предшествующие рассуждения) был высказан мною в статье в «Советском экране», опубликованной в начале уже упомянутой дискуссии о герое нашего времени. Мне не советовали выдвигать этот тезис: прослывешь ретроградом. Однако я его все-таки оставил, правда, смягчив оговоркой, что, точнее, говорить не об идеальном герое, а о герое, воплощающем в себе духовный и физический идеал современного человека. Мне была крайне интересна читательская реакция на все эти рассуждения. И она, как и можно было ожидать, оказалась во многих случаях негативной, причем на «спасительную» оговорку никто не обратил внимания. (Нам, критикам, урок: если говоришь, то говори.) Одно из читательских писем, серьезное и искреннее, хотелось бы привести целиком, но оно большое, придется ограничиться выдержками. Автор, инженер Федоров из Таганрога, считает неубедительными «примеры идеальности шекспировской Джульетты и Щорса». По его мнению, «сила воздействия кинематографа во многом зависит от временно́й отстраненности современных зрителей от экранных героев В идеал из прошлого поверить легко. С современным героем дело обстоит куда сложнее. Он живет рядом с нами, может быть, мы с ним даже знакомы. И попытка сделать его идеальным вряд ли может увенчаться успехом. Наглядное подтверждение тому фильм И. Шатрова И это все о нем, где главный герой Евгений Столетов очень близок к идеалу, но тем не менее достоверность образа держится исключительно на личном обаянии талантливого актера И. Костолевского».
В общем, два основных аргумента выдвигаются против идеального героя и не только в письме инженера А. Федорова, но и в ряде литературно-критических статей. Первый: идеальных людей не бывает в жизни, не нужны они и на экране, сцене, в книге. Второй: в идеальность современного героя просто трудно поверить, что, впрочем, вытекает из первого. Пока воздержимся от комментариев этих утверждений, а рассмотрим высказывание уже не читателя-зрителя, а режиссера-профессионала, известного и талантливого, Н. Михалкова. На первый взгляд может показаться, что оно уводит в сторону от предмета нашего разговора, на самом деле оно имеет к нему прямое касательство.
В интервью в связи с фильмом «Неоконченная пьеса для механического пианино» Н. Михалков на вопрос «Что же такое для вас понятие герой, в данном случае Платонов?» ответил: «Что вообще понимать под словом герой человек, который стоит в центре произведения, или человек, который в общечеловеческом смысле герой? Чехов нигде не писал героев, и если он начинал где-то чувствовать, что появляется положительный герой, он тут же глушил его плюсы, выявляя минусы. И вот это ограниченное сращение плюсов и минусов в одном человеке у Чехова удивительное. Тем не менее герой у него есть. Его герой правда. И поэтому в его произведениях действительно нет ни злодеев, ни ангелов»
Рядом с этим высказыванием есть смысл привести еще одно, принадлежащее балетмейстеру-постановщику балета «Чайка» М. Плисецкой: «Образы Чехова глубоки своей неопределенностью, многозначностью». Майя Плисецкая в лапидарной и чуть завуалированной форме выражает, в сущности, ту же мысль, что Н. Михалков: в чеховских произведениях нет героев, активно детерминированных авторским к ним отношением, их весьма по-разному («множественно», по выражению М. Плисецкой) можно интерпретировать.
Попрыгунья. 1955
Вопрос об интерпретации особый, его анализ выходит за рамки данной работы. Заметим лишь одно. Да, А. П. Чехов сам себя называл (например, в одном из писем к Л. Авиловой) объективным писателем. Он избегал выносить однозначные суждения о многих своих персонажах, что, кстати, было свойственно не только Чехову, но, допустим, и Пушкину. В художественной палитре автора «Вишневого сада» редко встречаются звонкие, резкие краски, больше любил он акварельные, пастельные. Однако границу между «ангелом» и «злодеем», добром и злом, героем положительным и отрицательным Чехов знал и чувствовал не менее остро и глубоко, чем, скажем, Л. Толстой или М. Горький. И там, где он считал необходимым, все основные вехи этой границы расставлялись им вполне определенно и четко. И если Чехов ощущал, что у него в произведении возникает положительный