Перед самым концом летного дня секретарь партийного бюро майор Юдин разыскал Комова, поздоровался, отвел его в сторону и по привычке стал крутить пуговицу на его тужурке. Комов понимал, что Юдин пришел с дурной вестью и мысленно ищет, чем бы подсластить горечь приготовленной им «пилюли».
Тебя, Анатолий Сергеевич, у нас в полку любят, ценят и уважают, начал он, как и думал Комов, с «бочки меда». Ты хороший работник и честный человек, но Нитки, на которых держалась «подопытная» пуговица, достигли предельного напряжения. Ты, конечно, волен поступать так, как подскажет тебе твоя партийная совесть
Слушай, Денис Григорьевич, не тяни за душу, выкладывай твою «ложку дегтя», не выдержав, сказал Комов.
У меня, конечно, нет никакого официального заявления, пока это только слухи, но дыма без огня не бывает
Так старательно начищенная Комовым пуговица оторвалась. Юдин выругался, нагнулся и, близоруко сощурившись, стал разыскивать пуговицу в траве. Очевидно, для того, чтобы сказать то главное, во имя чего он и затеял весь этот разговор, положение «с колена» больше устраивало Юдина, и он невнятно пробормотал:
Я насчет твоих отношений с Леной Устиновой
Комов так растерялся, что даже не нашел, что сказать. А Юдин, поднявшись и вручая ему пуговицу, продолжал:
Вас видели в лесу, гм в таком положении Мать ее, Софья Петровна, говорит, что Леночка переживает, плачет по ночам
Кто это сказал? сдерживая себя, спросил Комов.
Наши женщины. Они уже были у Софьи Петровны, разговаривали с ней, просили меня побеседовать с тобой, как с человеком и коммунистом, закончил Юдин и, надев очки, посмотрел на Комова. Ты же знаешь, женщины у нас народ активный, после паузы добавил он.
Это мы с тобой, Юдин, виноваты в том, что «активность» наших женщин ограничивается нездоровым интересом к чужой жизни. По каким-то неписанным законам в течение всего лета до глубокой осени мы не ведем воспитательной работы среди жен офицерского и сержантского состава. Даже курсы кройки и шитья у нас работают через пень колоду
Подожди, Анатолий Сергеевич, перебил его Юдин. Если ты хочешь поставить на бюро вопрос о работе среди женщин не возражаю, обсудим и примем решение. Но при чем здесь Лена Устинова?
Между мной и Леной Устиновой ничего не было, невольно повысив голос, сказал Комов. Я отношусь с глубоким уважением к семье Устиновых и люблю
Любишь? переспросил Юдин и с нескрываемым интересом посмотрел на замполита.
Да, люблю! резко повторил Комов. Не понимаю, Юдин, откуда у тебя это ханжество?! Да, люблю, черт возьми! Я живой человек, и мне свойственно все живое. Боятся жизни только ограниченные тупицы, ханжи и лицемеры! Не беспокойся, Юдин, нормы общественного поведения для меня не менее обязательны, чем для других. Я об этом хорошо помню.
Вспыхнула красная ракета это был сигнал к окончанию летного дня.
Комов стремился к тому, чтобы летчики не отрывались от своих экипажей. Техники смотрят на уходящий со старта автобус с понятным чувством обиды: они приходят на аэродром зачастую глубокой ночью, а уходят тогда, когда их командиры уже давно отдыхают дома. Зная об этом, Комов проследил за тем, чтобы командиры дали замечания техсоставу. И в то время как техники заканчивали послеполетный осмотр, их командиры в штабе заполнили документацию, провели разбор и получили оценки, затем вместе с техниками поехали на речку купаться.
Астахов на аэродроме избегал Комова и на речке держался в стороне, стараясь не попадаться на глаза замполиту.
Возвращаясь с купанья, первую остановку машины сделали подле городка.
Евсюков перелез через кузов, спрыгнул на землю, и, увидев прошедшую мимо санитарную машину, вспомнил свой разговор с Ярцевой на аэродроме. Он сунул руку в карман комбинезона, но записки в кармане не оказалось. Техник обшарил все карманы тужурки и брюк, но записки нигде не было, хотя он хорошо помнил, что положил ее в правый карман
комбинезона. Все еще оглядываясь, словно он мог уронить ее, эту записку, здесь, на дороге, и фальшиво насвистывая «Одинокую гармонь», Евсюков медленно пошел в городок. Закуривая на дороге, он уронил пачку «Астры», нагнулся, чтобы собрать рассыпавшиеся сигареты, и вдруг вспомнил, даже присев от неожиданности: десять дней назад, возвращаясь из города поздно ночью, он обнаружил на своем столе большой пакет, завернутый в газету. Поверх пакета лежала записка, написанная на таком же желтом листке бумаги, тем же косым и острым почерком: «В день рождения от друга».
Евсюков развернул пакет и обнаружил сто пачек сигарет «Астра». Его не удивило то, что этот пакет оказался в закрытой на ключ комнате: дверные замки во всех домах гарнизонного городка были одинаковы. Но день его рождения знали немногие, и такое внимание тронуло его.
«Если записка, брошенная в окно гауптвахты, написана не Ярцевой, думал он, то кто же и зачем вызвал его в санчасть и сделал этот щедрый подарок?» Теперь он уже не сомневался, обе записки были написаны одной рукой. «Надо посоветоваться с Павлом», решил Евсюков, поднялся и пошел в столовую: было время обеда.
Между Евсюковым и Павлом Левыкиным установились не то чтобы дружеские, но, во всяком случае, добрые отношения. Левыкин был одинок, не пил, вел скромный образ жизни, разумеется, у него водились деньги. Евсюков жил не по средствам. В полку не было офицера, которому бы он не задолжал. Левыкин был единственным человеком, к помощи которого еще мог прибегнуть Евсюков.