(144) Учтите, однако, и то, какого гражданина вы будете иметь во мне, если сохраните мне жизнь. Обладая вначале большим богатством, вы это знаете я впал в крайнюю бедность и нужду, но не по своей вине, а из-за тех несчастий, которые постигли город. Я стал тогда зарабатывать себе на жизнь своим умом и своими руками. Я знаю, каково быть гражданином такого города; знаю также, каково быть чужеземцем и метеком в какой-либо соседней стране. (145) Я знаю, каково быть благоразумным и сколь полезно принимать правильные решения; знаю также, каково ошибаться и быть несчастным. Я общался со многими людьми и большинство из них испытал на опыте, вследствие чего я оказался связан узами гостеприимства и дружбы со многими царями, городами и другими, уже частными, лицами. Сохранив мне жизнь, вы сможете быть причастными к этим моим связям; вам можно будет пользоваться ими всякий раз, когда вам это будет удобно. (146) Для вас, граждане, дело принимает теперь такой оборот: если вы погубите меня, то у вас не останется больше никого из нашего рода; он погибнет весь, до основания. А ведь не к бесчестью вашему стоит в городе дом Андокида и Леогора. Нет, скорее он был позором для вас тогда, когда в нем жил, пользуясь моим изгнанием, фабрикант лир Клеофонт. Ведь среди вас нет никого, кто, проходя мимо нашего дома, мог бы вспомнить какое-либо зло, частное или общественное, которое он испытал по вине людей, (147) много раз исполнявших должности стратегов и воздвигших для вас много трофеев в честь побед, одержанных над врагами как на суше, так и на море; людей, которые много раз исполняли другие государственные должности и заведовали вашими финансами и при этом никогда не подвергались никаким штрафам. Вообще ни мы против вас, ни вы против нас ни в чем никогда не погрешали; наш дом древнейший из всех и самый доступный для всякого желающего. И не было ни одного случая, когда кто-нибудь из моих предков, будучи вовлечен в судебный процесс, стал бы требовать от вас признательности за все эти дела. (148) И если они сами умерли, то вы все-таки не забывайте о том, что было ими совершено; вспомните об их делах и вообразите, что эти они сами просят вас о моем спасении. Ведь кого же мне и представить-то на суд в качестве просящего за меня? Отца? Но он умер. Может быть братьев? Но их нет у меня. Может быть детей? Но они еще не родились. (149) Стало быть, вы мне и вместо отца, и вместо братьев, и вместо детей; у вас я ищу убежища, к вам обращаюсь с просьбой и мольбой о помощи. Будьте же моими ходатаями перед самими собой и спасите меня. Не стремитесь из-за недостатка людей делать гражданами фессалийцев и андросцев. Лучше не губите тех людей, которые и без того, по всеобщему признанию, являются гражданами, людей, которым подобает и которые при желании действительно смогут быть достойными гражданами. Не делайте же этого! И еще одного я хочу добиться от вас возможности оказывать вам услуги и пользоваться за это вашим уважением. Ведь если вы послушаетесь меня, то не лишите себя услуг, которые я при случае смогу вам оказать. Наоборот, если вы послушаетесь моих врагов, то даже если вы позднее раскаетесь, вы ничего от этого не выиграете. (150) Поэтому не лишайте ни себя тех услуг, которые вы можете ожидать от меня, ни меня тех надежд, которые я возлагаю на вас. Со своей стороны, я прошу тех, кто уже представил вам доказательства своей величайшей преданности интересам народа, выступить здесь и изложить вам все, что они думают на мой счет. Сюда, Анит, Кефал и вы, члены моей филы, избранные для того, чтобы защищать меня на суде, вы Фрасилл и другие!
II. О своем возвращении
я считаю просто чудовищным, если одному угодно дать на это согласие, а другому не угодно, и если нет по этому поводу единодушия. Ведь если только город есть общее достояние всех, кто пользуется гражданскими правами, то, разумеется, и все блага, которые выпадают на его долю, есть общее достояние для всех. (2) Тем не менее вы можете видеть, как одни уже совершают эту чудовищную ошибку, а другие, по-видимому, намерены. Меня охватывает великое удивление: отчего все-таки эти люди пылают столь сильным негодованием при мысли о том, что вы можете получить от меня какую-либо услугу? В самом деле, либо они должны быть самыми невежественными из всех людей, либо наиболее враждебно настроенными по отношению к нашему городу. Во всяком случае, если они признают, что при благополучии всего города и их собственные дела могли бы быть в лучшем состоянии, то тогда они просто невежи, поскольку добиваются теперь того, что противоположно их интересам. (3) Если же они считают, что не одно и то же полезно им и вашему обществу, то тогда они враждебны нашему государству. Более того, когда я сделал в Совете не подлежащее оглашению сообщение, касающееся таких дел, от свершения которых наш город выиграл бы как нельзя больше; когда я представил членам Совета ясные и надежные обоснования своих предложений, то там, в Совете, ни эти люди (во всяком случае те из них, кто там присутствовал), ни другие не могли опровергнуть и доказать, что мною сказано что-либо неверно. Теперь же, здесь, они стремятся оклеветать меня. (4). Конечно, это есть доказательство того, что они поступают так не по своей инициативе, ибо тогда они прямо на заседании Совета выступили бы со своими возражениями, а по наущению других, людей, которые есть в нашем городе и которые ни за что не согласились бы, чтобы вы получили от меня какую-либо услугу. Сами эти люди не осмеливаются, выступив открыто, отстаивать свое мнение, ибо они боятся дать вам в руки доказательство того, что в каком-то отношении они не благорасположены к вам. Они подсылают других, таких людей, для которых вошло уже в привычку вести себя бесстыдно: им безразлично, говорить ли о других величайшие гадости или выслушивать их о себе. (5) Сила их речей, как всякий мог бы это обнаружить, состоит в одном: по любому поводу поносить мои злоключения, и это перед вами, кто, конечно, знает все это лучше, чем они. Разумеется, такое поведение не делает им чести. Вообще, граждане, как мне кажется, правильно выразился тот, кто первый сказал, что все люди рождаются для того, чтобы быть счастливыми или несчастными, что ошибаться это тоже большое несчастье, (6) что самым счастливым является тот, кто менее всего ошибается, а самым благоразумным кто быстрее всего раскаивается. И заранее не предрешено, чтобы с одними это случалось, а с другими нет: общим уделом для всех людей является и совершать ошибки и быть несчастным. По этой причине, афиняне, если вы по-человечески подойдете к тому, что со мной произошло, то вы будете более снисходительны. Ибо то, что со мной случилось, должно пробуждать в людях не столько чувство ненависти ко мне, сколько жалость. (7) Мои несчастья были столь велики, следует ли это объяснить моей собственной молодостью и глупостью или же влиянием тех, кто убедил меня поступить до такой степени неразумно, что мне по необходимости пришлось выбирать одно из двух величайших зол: либо отказаться от доноса на совершивших преступление и тогда страшиться не только за себя, за свою судьбу, но и рисковать погубить вместе с собою своего ни в чем неповинного отца (гибель его была бы неизбежна, если бы я отказался совершить донос); либо донести о происшедшем и тогда получить свободу, сохранить жизнь себе и вместе с тем не стать убийцей собственного отца. На что не решится человек, чтобы избежать этого? (8) И вот я в соответствии с обстоятельствами выбрал то, что должно было принести: мне на долгие годы горе, а вам скорейшее избавление от тогдашней беды. Вспомните, в какой опасности и в каком затруднительном положении вы тогда очутились. Настолько сильно страшились вы тогда друг друга, что даже не осмеливались больше появляться на площади, ибо каждый из вас полагал, что его могут схватить. Что тогдашние дела обернулись таким образом, за это, как выяснилось впоследствии, я несу лишь небольшую часть вины; а что все это, наконец, окончилось, тому причиною один только я. (9) И все же мне не удалось избежать судьбы самого несчастного из людей. Ведь когда город был доведен до такого плачевного состояния, ни для кого не началось столько огорчений, сколько для меня; а когда он вновь обрел безопасность, я опять оказался самым несчастным. Ведь в тех условиях, когда с городом случилась такая беда, невозможно было ее излечить иначе, как моим позором: мое несчастье было как раз