Сын Таврея.
Каллий, сын Алкмеона
Двоюродный брат отца.
Эвфем
Брат Каллия, сына Телокла.
Фрииих, сын Орхесамсна
Двоюродный брат.
Эвкрат, брат Никия
Это зять Каллия.
Критий
И это двоюродный брат отца: их матери сестры.
Всех этих людей Диоклид перечислил среди тех сорока граждан.
(48) Мы все были заключены в одну тюрьму. Наступила ночь, и тюрьма была заперта. Тогда пришли: к одному мать, к другому сестра, к третьему жена и дети. Слышались крики и вопли людей, рыдающих и оплакивающих случившееся несчастье. И вот Хармид, мой двоюродный брат и сверстник, с детских лет воспитывавшийся в нашем доме, говорит мне: (49) "Андокид, ты видишь величину нынешних бедствий. В прежнее время мне не было необходимости говорить и огорчать тебя, теперь же я вынужден это сделать из-за случившегося с нами несчастья. Ведь те, с кем ты общался и с кем поддерживал связь, все они вследствие обвинений, из-за которых гибнем и мы, либо уже погибли, либо бежали, признав тем самым свою вину... (50) Так вот, если ты слышал что-либо о деле, которое произошло, то скажи и спаси, во-первых, самого себя, во-вторых, отца, которого ты должен любить более всего на свете, затем зятя мужа твоей сестры, единственной у тебя, наконец, прочих родичей и близких людей, столь многочисленных, а также меня, кто в течение всей своей жизни никогда не доставлял тебе никаких огорчений и всегда был предан тебе и твоим интересам, что бы ни требовалось сделать". (51) Вот, граждане, что говорил Хармид. Все же остальные, и вместе, и каждый в отдельности, стали просить и умолять меня согласиться. И я подумал тогда про себя: "Со мной случилось самое страшное несчастье. Что же мне делать? Допустить, чтобы безвинно погибли мои родичи, чтобы они сами были казнены, а их имущество конфисковано, чтобы, кроме того, они были записаны на стелах как согрешившие перед богами, они, ни в чем из случившегося неповинные, чтобы триста афинян также подвергались опасности безвинно погибнуть, чтобы город пребывал в величайших несчастьях, а граждане подозревали друг друга, или же рассказать афинянам обо всем, что я слышал от Эвфилета, который сам совершил это преступление?" (52) Кроме того, граждане, мне пришло в голову и вот еще какое соображение. Я подумал о тех, кто согрешил и совершил это дело: одни из них, вследствие доноса Тевкра, к тому времени уже погибли, другие бежали и заочно были приговорены к смертной казни. Из соучастников преступления оставалось лишь четверо, на которых Тевкр не донес: Панэтий, Хэредем, Диакрит, Лисистрат. (53) Естественно было думать, что они скорее всего окажутся в числе тех, на кого донес Диоклид: ведь они были друзьями людей, которых уже казнили. Для них спасение еще не было несомненным, тогда как для моих близких гибель была очевидна, если бы не нашлось никого, кто смог бы рассказать афинянам о случившемся. Поэтому мне казалось, что лучше будет по справедливости лишить отечества этих четырех, которые теперь живы, возвратились на родину и владеют своим имуществом, нежели допустить, чтобы безвинно погибли те. (54) Итак, если кому-нибудь из вас, граждане, или кому-либо из других афинян приходила раньше мысль, что я донес на своих товарищей для того, чтобы они погибли, а я сам спасся ведь это именно и болтали обо мне враги, желая оклеветать меня, то судите теперь обо всем этом на основании самих фактов. (55) В самом деле, сейчас я должен со всей правдивостью дать отчет в том, что было мною содеяно. Ведь здесь присутствуют те самые люди, кто согрешил и бежал, совершив такой проступок, кто знает лучше всего, лгу ли я или говорю правду, и кому позволено уличить меня во время моего выступления: я разрешаю это. Вы же должны узнать, что произошло тогда.
(56) Ибо для меня, граждане, самое главное в этом процессе состоит в том, чтобы спастись и при этом так, чтобы меня не считали подлецом. Для меня важно, чтобы вы, а затем и все другие знали, что все мои поступки тогда были продиктованы не подлостью и не трусостью какой-либо, а несчастьями, случившимися прежде всего с городом, а затем и с нами; что я рассказал о всем, что слышал от Эвфилета, вследствие заботы о родичах и друзьях, вследствие заботы о всем городе, вследствие, как я полагаю, мужества, а не подлости. Стало быть, если все обстоит именно так, то я вправе ожидать, что обрету спасение и при этом не буду в ваших глазах подлецом. (57) Ведь о таких делах, граждане, следует рассуждать по-человечески, так, как если бы сам оказался в подобном положении. Действительно, что сделал бы каждый из вас на моем месте? Ведь если бы можно было выбрать одно из двух: либо с честью умереть,
либо с позором спастись, то тогда всякий мог бы сказать, что происшедшее было делом подлым, хотя, впрочем, многие выбрали бы и это, предпочтя жизнь прекрасной смерти. (58) Но так как дело обстояло как раз наоборот, то своим молчанием можно было и самого себя, не совершившего никакого нечестия, привести к позорнейшей гибели и допустить, кроме того, гибель отца, зятя и других родичей и близких людей, столь многочисленных. Их погубил бы не кто иной, как я своим нежеланием сказать, что преступление совершили другие. Ведь Диоклид своей ложью добился того, что их заключили в тюрьму, и для них не было теперь никакого другого спасения, кроме как поставить афинян в известность обо всем, что было содеяно. Итак, я оказался бы их убийцей, не пожелав рассказать вам обо всем, что я слышал. Кроме того, я погубил бы еще триста афинян, и городу было бы причинено величайшее зло. (59) Вот что произошло бы, если бы я не стал говорить. Напротив, рассказав правду, я спас бы и себя самого, и своего отца, и других родичей, а город избавил бы от страха и величайших бедствий. Из-за меня оказались бы изгнанными лишь четыре человека, как раз те, кто совершил преступление. Из остальных же, на которых еще прежде сделал донос Тевкр, ни умершие не стали бы из-за меня еще более мертвыми, ни бежавшие еще более изгнанными. (60) Размышляя над всем этим, я нашел, граждане, что наименьшим из всех зол является только одно: рассказать как можно скорее о том, что произошло, уличить Диоклида во лжи и наказать того, кто нас стремился несправедливо погубить, а город обманывал, и кто за такие поступки считался величайшим благодетелем и даже получал деньги. (61) Поэтому я заявил Совету, что знаю тех, кто совершил преступление, и представил в истинном виде все, что произошло. Я рассказал, что предложение совершить такое дело внес во время нашей пирушки Эвфилет, я же высказался против, и потому тогда все это не состоялось из-за меня. Позже, в Киносарге, садясь на молоденькую лошадь, которая у меня тогда была, я упал и сломал себе ключицу, разбил голову и на носилках был доставлен домой. (62) Зная, в каком я состоянии, Эвфилет заявил им, что я согласился на это дело и обещал ему участвовать в выполнении и разрушить герму, стоящую у храма Форбанта. Он говорил так, обманывая их. Поэтому-то герма, которую вы все видите она стоит у нашего отчего дома и была воздвигнута здесь филой Эгеидой оказалась единственной из афинских герм, которую не разрушили. А ведь Эвфилет уверял их, что я обязательно это сделаю. (63) Теперь, узнав обо всем, они ужаснулись тому, что я знал о предприятии, но не участвовал в нем. Мелет и Эвфилет пришли ко мне на следующий день и заявили: "Андокид! Дело состоялось, и было совершено оно нами. Если ты сочтешь нужным соблюдать спокойствие и молчать, то, конечно, как и прежде, будешь иметь в нас своих друзей. Если же нет, то мы станем для тебя врагами в еще большей степени, чем некоторые другие из-за нас друзьями". (64) Я сказал им, что считаю Эвфилета негодяем вследствие всего происшедшего и что для них опасность представляю не я тем, что я знаю, но много более само дело тем, что оно совершено. Чтобы доказать, что все это было правдой, что я действительно болел и не вставал с постели, я отдал допросить под пыткой своего раба. Кроме того, пританы взяли служанок из того дома, откуда преступники вышли, чтобы совершить свое дело. (65) Совет и следователи стали выяснять истинные обстоятельства дела. После того как все оказалось именно так, как я говорил, и полностью подтвердилось, они вызвали Диоклида. Тот не стал много говорить, но тотчас же сознался во лжи и просил пощадить его, назвав при этом тех, кто подговорил его выступить с такими показаниями. Это были Алкивиад из дема Фегунт и Амиант с Эгины. (66) Испугавшись, они бежали. Вы же, услышав об этом, предали Диоклида суду и казнили, а тех, кто был заключен в тюрьму и должен был умереть, вы, благодаря мне, освободили и возвратили также тех, кто находился в изгнании; сами же, взяв оружие, разошлись по домам, избавившись, наконец, от многих бед и опасностей. (67) В тех обстоятельствах, граждане, за судьбу, которая меня постигла, по справедливости следовало бы всем пожалеть меня, а за то, что свершилось благодаря мне, естественно было бы считать меня человеком в высшей степени достойным. Ведь я воспротивился Эвфилету, когда он предложил обменяться залогом верности, связанным с неслыханным в мире вероломством; я выступил тогда против и порицал Эвфилета за то, за что он был достоин порицания. Когда же они совершили преступление, я скрыл вместе с ними их прегрешение, и лишь после того, как Тевкр донес на них, одни из них погибли, а другие вынуждены были удалиться в изгнание.