Утверждали чумаки, что эта птица взбадривалась и особенно громко, задорно и весело кукарекала на последних верстах перед Киевом. При въезде в город "заветный петух" даже прихорашивался, чистил перья, стряхивал пыль, вытягивал шею, чтобы лучше разглядеть улицы, дома, людей, животных.
Конечно, к "Самсону" чумаки не смели подъезжать на запыленных степью возах и поить из фонтана волов. Никто не позволил бы им этого. Но "заветных петухов" к замечательному источнику обычно брали с собой.
Птицы с удовольствием пили воду из фонтана, потом с интересом глазели по сторонам и начинали кукарекать. Праздная публика нередко делала ставки на так называемую "жажду петуха". Это напоминало ребяческий спор: какая из птиц быстрее напьется, какая громче заголосит и дольше будет кукарекать, и так далее.
Одно время неподалеку от фонтана даже существовал шинок, прозванный киевлянами "Петушиная жажда". По воспоминаниям старожилов, у входа в это заведение разгуливал петух, привязанный за лапу к двери. Естественно, каждый посетитель, открывая дверь, беспокоил его, и недовольный символ заведения поднимал крик, возвещая о появлении очередного клиента.
В "Петушиной жажде" отмечали свой выход на волю уголовники, а чумаки обмывали успешное "облегчение возов", то есть сбыт соли и сушеной рыбы.
Нередко между посетителями возникали ссоры и драки. Добропорядочные киевляне жаловались на это в полицию.
Но квартальный надзиратель неизменно философски отвечал:
А чё с них взять, кудлаков шибенных? Може, их горячка скоро свалит, а може, "червоный пивень" потопче
В те времена "червоным ливнем", или "красным петухом", называли пожар. То ли квартальный надзиратель имел какую-то информацию о судьбе неблагополучного заведения, то ли он был прозорливым человеком.
"Петушиная жажда" и в самом деле просуществовала недолго. От скорого пожара шинок сгорел дотла и восстановлению не подлежал. Завсегдатаи особо не пострадали. Все успели
выскочить на улицу и дружно пытались тушить огонь.
И вода от "золотого хлопца" не помогла "Петушиной жажде", с грустью констатировали они, глядя на пепелище родного заведения.
Два богатыря
Поклоняясь Печерской Святыне, Государь остановился в доме генерал-губернатора на Клове, в Липках, пред окнами коего устроена была иллюминация с транспарантным вензелем Его Величества.
На другой день, 24 числа, в 9 часов утра, представлялись Императору генералы и полковые командиры, также гражданские чиновники, дворянство и Киевский войт с гражданами и купечеством, которые, при этом случае, поднесли хлеб-соль".
В одну из своих поездок по городу Николай I заметил изваяние Самсона и приказал остановить карету. Внимание императора привлек странный человек атлетического сложения. Сидел он прямо на мостовой у фонтана. Саженные плечи его вздрагивали, а огромная ладонь прикрывала глаза.
Кто сей современный богатырь, страдающий подле библейского богатыря? поинтересовался государь у киевского генерал-губернатора.
Тот не решился сказать императору правду.
Этот человек не совсем здоров начал выкручиваться генерал-губернатор. Судьба ветхозаветного Самсона так тронула сердце этого человека, что, наведываясь к его изваянию, он не может сдержать слез.
Какое тонкое, возвышенное и болезненное сочувствие растрогался государь. Может, этот сострадалец нуждается в помощи?
Ваше величество, обещаю: сегодня же я лично выясню, в чем его нужда, поспешно заверил генерал-губернатор и едва скрыл вздох облегчения, когда царь велел ехать дальше.
Но мысли его были о другом: "Каналью-квартального за недосмотр под розги! Велено им было в гражданском одеянии надзирать за порядком, а они рты поразевали и допустили к фонтану непотребную личность Ну а самого "возвышенного сострадальца" побыстрее в кандалы и упрятать в острог".
Много лет не удавалось "поймать на горячем" и доказать вину "кровожадного зверя" черниговских лесов, истинное наказание ночных дорог, предводителя шайки разбойников по прозвищу Самота. В переводе с украинского это слово означает "уединение", "одиночество". Прозвище весьма подходило лесному разбойнику.
Он не любил шумных сборищ и, совершив преступление, покидал товарищей. Куда скрывался атаман, где пропадал какое-то время, даже его подручные не знали. О своем логове Самота никому не рассказывал. Может, такая скрытность и спасала его долгие годы от кандалов и каторги.
Казалось бы, по всей киевщине и Черниговщине любой от архиерея до последнего бродяги, от простого казака до губернатора знал о кровавых похождениях Само-ты. К тому же с его огромным ростом ему трудно было затеряться в городах, местечках и деревнях.
Что и говорить, миловала атамана госпожа удача. Сколько раз он, словно в насмешку над законом и властями, по своей воле заходил к полицмейстеру и, как ни в чем не бывало, выходил обратно. Немало его дружков полегли от казачьих сабель, от полицейских пуль, сгинули в тюрьме или на каторге, а Самота оставался живым и невредимым.
Попытались ярыги распускать слухи в преступном мире, будто атаман сделался колеровым и работает на них. Подобное не раз срабатывало, когда полиции решала руками воров уничтожить уголовника. Но с Самотой такой номер не прошел. Ярыгам не поверили. Так и продолжал везучий атаман здравствовать и злодействовать.