Но тарантас проходит везде, а мы ехали в тарантасе.
В итоге мы, кто только что пересек песчаное море и кому пять дней порошило глаза пылью, оказались на подступах к городу, где наши лошади тонули в грязи по самую грудь, а наши повозки по самую ступицу.
Куда вас везти? спросил ямщик[8].
В лучшую гостиницу.
Ямщик покачал головой.
В Кизляре, господин, отвечал он, нет гостиницы.
Но где же, в таком случае, останавливаются в Кизляре?
Надо обратиться к полицмейстеру, и он определит вам какой-нибудь дом.
Подозвав казака из предоставленного нам конвоя, мы вручили ему имевшиеся у нас подорожную[9] и открытый лист[10], с помощью которых можно было удостоверить нашу личность, и приказали отправиться как можно скорее к полицмейстеру, а вернувшись от него с ответом, ожидать нас у ворот города.
Казак пустился в галоп и скрылся из виду на извилистой дороге, напоминавшей реку из жидкой грязи и терявшейся среди заборов.
Заборы эти окружали сады, засаженные виноградом и выглядевшие чрезвычайно ухоженными.
Мы поинтересовались у ямщика, что это за сады, и услышали в ответ, что они принадлежат армянам.
Эти армянские сады и есть те виноградники, где делают знаменитое кизлярское вино.
Кизлярское вино и кахетинское, которое, по моему мнению, ему уступает, поскольку его перевозят в буйволиных бурдюках и оно приобретает привкус шкуры, это, наряду с вином из оджалеши в Мингрелии и эриванским, единственные вина, которые пьют на Кавказе, в краю, где, при всем его мусульманском населении, в пересчете на каждого жителя потребляют, возможно, самое большое количество вина на свете!
В Кизляре, кроме того, производят превосходную водку, повсюду на Кавказе известную под названием кизлярки.
Вино и водку производят армяне.
Вообще на Кавказе и в прилегающих к нему провинциях армяне производят все.
У каждого народа есть своя специализация. Персы продают шелк, лезгины сукно, татары
к петлице, либо на шею, либо на грудь, иначе вы не найдете ни куска хлеба на постоялом дворе, ни одной лошади на почтовых станциях, ни одного казака в станицах.
Совет этот заставил меня рассмеяться, но вскоре я убедился не только в его пользе, но и в необходимости ему следовать.
Стоило мне повесить на мой костюм русского ополченца орденскую звезду Карла III Испанского, как отношение ко мне коренным образом переменилось: теперь все спешили не просто удовлетворить мои желания, но предупредить их, а поскольку в России, за редким исключением, одни лишь генералы могут носить какую-нибудь орденскую звезду, то меня называли генералом, не зная даже, какая на мне звезда.
Моя подорожная, составленная совершенно особенным образом, и открытый лист от князя Барятинского, разрешавший мне брать на всех военных постах надлежащий конвой, укрепляла всех, к кому я обращался, во мнении, что они имеют дело с военным начальством.
Правда, меня принимали за французского генерала, но поскольку русские в основном благожелательно относятся к французам, то все шло просто замечательно.
На каждой почтовой станции ее военный начальник, почти всегда унтер-офицер, подходил ко мне, вытягивался в струнку, подносил руку к своей папахе и говорил: «Господин генерал, на станции все обстоит благополучно» или: «На посту все в порядке».
На это я кратко отвечал по-русски: «Хорошо».
И казак уходил вполне довольный.
На всех станциях, где мне давали для сопровождения вооруженный конвой, я приподнимался в тарантасе или привставал в стременах, по-русски приветствуя казаков: «Здорово, ребята!»
И конвой хором отвечал: «Здравия желаем, ваше превосходительство!»
Благодаря этому казаки, вполне удовлетворенные своей судьбой, никогда не требуя вознаграждения и, после того как им пришлось проскакать во весь опор двадцать или двадцать пять верст, с признательностью принимая один или два рубля за порох, который они потратили, или на водку, которую им предстояло выпить, расставались с «моим превосходительством» настолько же довольные мной, насколько я оставался доволен ими.
Вот почему казак решил доложить генералу, что полицмейстер пришлет мебель, чтобы обставить квартиру.
И в самом деле, минут через десять на телеге привезли мебель, а вместе с ней пришел приказ открыть в доме столько комнат, сколько нам будет угодно занять.
До этого наш молодой хозяин, не слишком приветливый, как, помнится, я уже говорил, открыл нам лишь комнату с гитарой.
Увидев же мебель, присланную полицмейстером, и услышав пришедший вместе с ней приказ, хозяин совершенно изменил свое отношение к нам.
Мебель состояла из трех лавок, предназначенных служить кроватями, из трех ковров, предназначенных служить тюфяками, из трех стульев, о назначении которых мне нет нужды говорить, и из одного стола.
У нас недоставало лишь того, что можно было поставить на этот стол.
Мы послали нашего юного татарина купить яиц и курицу, а сами тем временем открыли нашу походную кухню и вытащили оттуда сковороду, кастрюлю, тарелки, вилки, ложки и ножи.
Из чайного сундучка были извлечены стаканы и скатерть, которой каждый из нас вытирал губы и руки.
В нашем распоряжении имелись три скатерти, и без слов ясно, что мы не упускали случая их выстирать.