как перерезают горло цыпленку.
Развернув лошадь, я вернулся в станицу.
Десять минут спустя послышался ружейный залп: Григория Григорьевича не стало, и народ молча потянулся в станицу.
Одна из кучек людей двигалась медленнее и была плотнее, чем другие: она сопровождала тех, кого людское правосудие сделало вдовой и сиротами.
Хотя и мало расположенный в эту минуту к веселости, я, тем не менее, поинтересовался, где находится дом красавицы Евдокии Догадихи.
На меня посмотрели так, словно я с луны свалился.
Евдокия Догадиха умерла еще лет пять назад! Но, подобно тому как на одном из надгробий кладбища Пер- Лашез начертано: «Его неутешная вдова продолжает его торговое дело», к сказанному добавили: «Юная сестра Евдокии заменяет ее, и вполне успешно».
А их почтенный отец? спросил я.
Он все еще жив, и с ним благословение Божье.
И мы отправились просить у Ивана Ивановича Догады, почтенного отца Евдокии и Груши, гостеприимства, которое было нам оказано на определенных условиях и напоминало то, какое получил Антенор в доме у греческого философа Антифона.
Возвращение наше совершилось без всяких происшествий. Ночью, как и предсказывал начальник конвоя, тело абрека было похищено.
XI РУССКИЕ И ГОРЦЫ
На другой день после возвращения из Червленной я, прежде чем явиться к полковнику Шатилову, послал за нашими ямщиками.
Муане оказался прав: по их словам, подморозило еще сильнее, и теперь они требовали уже тридцать рублей.
Я взял папаху, пристегнул к поясу кинжал, ставший моим обязательным спутником при каждом выходе из дома, и отправился с визитом к полковнику Шатилову.
Он ждал меня с той самой минуты, когда ему передали мою визитную карточку. Накануне он лег спать около полуночи, рассчитывая все же, что я появлюсь у него еще вечером, а поднялся на рассвете.
Полковник с трудом говорил по-французски, но, предупрежденная о моем прибытии, пришла его жена, которая и послужила нам переводчицей.
Такой факт лишний раз удостоверяет превосходство в этом отношении женского образования над мужским в России.
У полковника не было никаких сомнений, что я обращусь к нему с какой-нибудь просьбой, и он сам предложил мне свои услуги. Я объяснил ему, что мне нужно шесть лошадей, чтобы доехать до Хасав-Юрта, ну а в Хасав-Юрте князь Мирский, которому я был рекомендован, возьмет на себя труд отправить меня в Чир-Юрт, где я снова найду почтовых лошадей.
Как я правильно предугадал, полковник предложил мне всю свою конюшню, однако при этом он заявил, что лошади будут готовы к отправке лишь после того, как я вместе с ним позавтракаю.
Я согласился, но с условием, что приглашение будет повторено мне милым десятилетним мальчуганом, который слышал о г-не Дюма и читал «Монте-Кристо».
Когда отворили дверь в его комнату, оказалось, что он стоит, припав глазом к замочной скважине, так что оставалось лишь впустить его в гостиную.
Удивительнее всего было то, что он не говорил по- французски, а «Монте-Кристо» читал на русском языке.
За столом разговор зашел об оружии. Заметив, что я большой его любитель, полковник поднялся и принес мне чеченский пистолет, оправленный в серебро и, помимо материальной ценности, имеющий еще и ценность историческую.
Это был пистолет лезгинского наиба Мелкума Раджаба, убитого на Лезгинской линии князем Шашковым.
Во время завтрака полковник отправил за нашим тарантасом и нашей телегой шесть лошадей и приказал снарядить конвой из пятнадцати человек, из которых пять были донскими казаками, а десять линейными.
Повозки и конвой ждали нас у ворот.
Я простился с полковником, его женой и сыном, выразив им искреннюю признательность. По мере того как я приближался к Кавказу, русское гостеприимство не только не изменяло себе, но явно становилось все более щедрым и предупредительным.
Полковник осведомился, вооружены ли мы и в исправном ли состоянии у нас оружие, затем лично дал краткое напутствие конвою, и мы отправились в путь, сопровождаемые пятью донскими казаками, которые составляли наш авангард, и десятью линейными казаками, которые скакали по обе стороны наших повозок.
Двое наших вчерашних ямщиков с удрученным видом смотрели, как мы отъезжаем; они явились с предложением отвезти нас за восемнадцать рублей и даже за шестнадцать, но Калино повторил им на чистейшем русском языке то, что я уже высказал им на ломаном, и на этот раз они окончательно
приняли сказанное к сведению.
Тогда ямщики решили удовлетвориться молодым офицером из Дербента, с которым у них вначале была договоренность о плате в двенадцать рублей, но потом они соглашались отвезти его лишь за восемнадцать. Теперь, опасаясь, что он ускользнет от них, как и мы, они вернулись к первоначальной цене.
В итоге молодой офицер, распорядившись поставить свою кибитку между тарантасом и телегой, сел вместе с Калино на переднюю скамью тарантаса, и наш конвой увеличился не только на одного храброго офицера, но еще и на хорошего товарища.
И это не считая его повара-армянина, так прекрасно приготовлявшего шашлык.
В пятистах шагах от окраины Шелковой мы снова встретились с Тереком, с которым мы никак не могли расстаться и который в последний раз преградил нам путь, указывая границу земель, полностью покорных русским.