Однажды он принял перед своими новыми товарищами обязательство сдать им Червленную, стойкую в обороне станицу, которую, как Перонну, никто никогда еще не захватывал.
И потому, пообещав им открыть ворота станицы, он проник внутрь ее ограды.
Но как только он там оказался, ему стало любопытно узнать, что происходит в его собственной семье; направившись к своему дому, он перепрыгнул через стену и оказался у себя во дворе.
Там он подобрался к окну спальни жены, приник к нему и увидел, что она стоит на коленях и молится Богу.
Это зрелище произвело на него настолько сильное впечатление, что он тоже пал на колени и принялся молиться.
Закончив молитву, он ощутил невыносимые угрызения совести и вошел в дом.
Жена, молившая Господа о возвращении мужа, закричала от радости и благодарности, заметив его, и кинулась ему в объятия.
Он обнял ее, нежно прижал к груди и попросил показать ему детей.
Дети были в соседней комнате; мать разбудила их и привела к отцу.
А теперь, сказал он, оставь меня с ними и ступай за сотским.
Сотский это начальник сотни.
Жена повиновалась и вернулась с сотским, прежде состоявшим в близкой дружбе с ее мужем.
Сотский пришел в сильное удивление, увидев своего бывшего друга, объявившего ему, что этой ночью на станицу должно быть совершено нападение, и посоветовавшего готовиться к обороне.
После чего, заявив, что Бог внушил ему раскаяние в совершенном им преступлении, казак сдался в плен.
Разбирательство было недолгим, подсудимый признался во всем и попросил предать его смерти.
Военный трибунал приговорил его к расстрелу. Мы прибыли в Червленную как раз в день казни. Вот почему станица казалась опустевшей, вот почему все станичники собрались на другом ее конце, противоположном тому, откуда мы въехали.
Именно там должна была происходить казнь.
Часовой, поставленный у ворот и крайне раздосадованный тем, что он не может оставить пост, сообщил нам все эти подробности и посоветовал поспешить, если мы хотим прибыть вовремя.
Казнь назначили на полдень, а было уже около четверти первого.
Однако казнь, видимо, еще не совершилась: ружейного залпа, по крайней мере, слышно не было.
Мы пустили наших лошадей рысью и пересекли всю станицу, защищенную обычными здесь укреплениями из заборов, решеток и палисадов, но, тем не менее, отличающуюся красотой облика, которой я не замечал в других казачьих селениях и, похоже, обнаружил в этом.
Наконец, мы добрались до места казни: происходить она должна была на лужайке, расположенной за пределами станицы и прилегающей к кладбищу.
Осужденный, человек лет тридцатисорока, стоял на коленях возле свежевырытой ямы.
Руки у него были свободны, глаза не завязаны; из всего военного мундира на нем оставались лишь штаны.
Он был обнажен от плеч до пояса. Священник, находившийся возле него, слушал его исповедь. Когда мы подъехали, исповедь заканчивалась и священник готовился отпустить осужденному грехи.
В четырех шагах от них, наготове, с заряженными ружьями, стоял взвод из девяти солдат.
Мы остановились позади толпы, но, сидя в седлах, охватывали глазами всю сцену и, хотя и находясь дальше других, не упустили ни одной ее подробности.
Как только отпущение грехов было дано, атаман станицы подошел к осужденному и сказал ему:
Григорий Григорьевич, ты жил как вероотступник и разбойник, умри как христианин и храбрый человек, и Господь простит тебе отступление от веры, а твои братья измену.
Казак смиренно выслушал обращенные к нему слова, а затем поднял голову.
Братья, сказал он, поклонившись своим товарищам, я уже просил у Господа прощения, и Господь простил меня; теперь я прошу прощения у вас: простите же и вы меня в свой черед.
И, точно так же, как он опустился на колени, чтобы получить прощение у Бога, он снова опустился на колени, чтобы получить прощение у людей.
Вслед за тем началась сцена, исполненная необычайного величия и высшей простоты.
Все, кто имел основание пожаловаться на осужденного, поочередно подходили к нему.
Первым приблизился старик и промолвил:
Григорий Григорьевич, ты убил моего единственного сына, опору моей старости, но Господь простил тебя, и я тоже тебя прощаю. Умри с миром.
И старик, подойдя к осужденному, обнял его.
После старика подошла молодая женщина и сказала:
Ты убил моего мужа, Григорий Григорьевич, ты сделал меня вдовой и превратил моих детей в сирот, но, раз Господь простил тебя, должна простить и я. Умри с миром.
И, поклонившись ему, она удалилась.
Затем к осужденному приблизился какой-то казак и сказал:
Ты убил моего брата, ты убил мою лошадь, ты сжег мой дом, но Господь простил тебя, и я тебя прощаю. Умри же с миром, Григорий Григорьевич.
Так подходили к нему один за другим все, кто мог упрекнуть его в злодеянии или кому он принес горе.
Потом к нему в свой черед приблизились жена и двое его детей и простились с ним. Один из детей, едва ли двух лет от роду, играл в камешки, перемешанные с землей из ямы.
Наконец подошел судья и объявил:
Григорий Григорьевич, пора!
Признаться, ничего другого из этой страшной сцены я уже не видел. Я из тех охотников, кто безжалостен к дичи, но не может видеть,