Переправа вброд зрелище всегда чрезвычайно живописное, а уж та, что происходила у нас на глазах, когда наш конвой присоединился к причудливому каравану, двигавшемуся одновременно с нами, была одной из самых интересных, какие только можно увидеть. Все лошади и буйволы вступали в реку довольно охотно, но верблюды, испытывающие неприязнь к воде, всячески противились, когда их понуждали войти в нее. Исходившие от них крики, а точнее сказать, завывания, казалось, принадлежали скорее дикому зверю, чем мирному животному, названному поэтами «кораблем пустыни», несомненно потому, что его рысь, похожая на килевую качку судна, вызывает морскую болезнь.
При всем нашем желании переправиться как можно скорее, мы были вынуждены идти крайне медленно, и нам неизбежно предстояло ждать, пока вся эта переправа не закончится.
Наконец лошади, утолявшие во время переправы жажду; буйволы, плывшие так, что из воды у них торчала только голова; верблюды с погонщиками на спине, благодаря своим длинным ногам едва касавшиеся брюхом поверхности реки, все они добрались до другого берега и вновь вышли на дорогу.
Мы поступили так же, как они, но опередив их, и ничто более не останавливало нас вплоть до следующей почтовой станции.
Однако на этой станции нам могли предоставить лишь четырех казаков для конвоя: на посту там находилось всего шесть казаков, а по крайней мере двое должны были оставаться на нем, чтобы его охранять.
Впрочем, мы еще не были в опасном месте; однако уже отсюда казачьи посты с вышкой, которая служит казакам сторожевой будкой и наверху которой день и ночь стоит часовой, располагались через каждые пять верст и возвышались над всей дорогой.
Эти часовые имеют под рукой пук просмоленной соломы и зажигают ее ночью в случае тревоги. Такой сигнал, видимый на двадцать верст вокруг, в одно мгновение оповещает все окрестные посты о том, что требуется их помощь.
Мы отправились в путь, сопровождаемые четырьмя казаками.
На протяжении всей дороги нам не раз представлялся случай охотиться не выходя из тарантаса, ибо огромное количество ржанок добывали себе корм по обе ее стороны.
Однако из-за тряски тарантаса на каменистой дороге стрельба по ним была чрезвычайно трудной.
Но когда случалось, что птица, в которую мы стреляли, оставалась лежать на месте, один из наших казаков отправлялся за ней и подбирал ее, иногда даже не слезая с лошади, на всем скаку: разумеется, чтобы проделать такое, нужно иметь немалую ловкость.
Затем убитую птицу помещали в провизионную кладовую (так мы называли два наружных ящика нашего тарантаса).
Вскоре, однако, мы лишились этого развлечения: погода, с самого утра мглистая, хмурилась все больше и больше, и по равнине расстелился густой туман, так что нам с трудом удавалось видеть в двадцати пяти шагах вокруг себя.
Такая погода была весьма подходящей для чеченцев, поэтому казаки еще теснее окружили повозки и попросили нас вставить пули в наши охотничьи ружья, заряженные дробью для куропаток.
Мы не заставили их повторять эту просьбу: в течение нескольких минут такая замена была выполнена, и теперь мы были в состоянии противостоять двадцати нападающим, ибо у нас была возможность сделать по десять выстрелов, не
перезаряжая ружья.
К тому же на каждой станции казакам и ямщикам давали приказ а звание, какое они у меня предполагали, служило гарантией их безоговорочного повиновения мне так вот, им давали приказ остановить, едва заметив чеченцев, обе повозки, поставить их в ряд в четырех шагах одну от другой, а просветы заполнить распряженными лошадьми, чтобы мы, находясь под защитой этих двух заслонов, неодушевленного и живого, могли бы вести огонь, тогда как казаки, со своей стороны, действовали бы в этом бою как летучий отряд.
Поскольку при каждой смене конвоя я не забывал показать казакам точность и дальнобойность нашего оружия, это заставляло их испытывать к нам доверие, в то время как мы не всегда доверяли им, особенно когда нашими защитниками были «гаврилычи».
Слово это требует пояснения.
Так называют донских казаков, которых не следует путать с линейными казаками.
Линейный казак, родившийся в этих местах, в непосредственной близости от врага, с которым ему предстоит сражаться, с детства сдружившийся с опасностью, солдат с двенадцати лет, проводящий лишь три месяца в году в своей станице, то есть в своей деревне, и до пятидесяти лет не покидающий седла и остающийся под ружьем, это превосходный воин, который сражается артистично и находит удовольствие в опасности.
Из этих линейных казаков, сформированных, как уже говорилось, Екатериной и смешавшихся с чеченцами и лезгинами, у которых они похищали девушек, подобно римлянам, смешавшимся с сабинянами, в итоге образовалось племя смешанной крови, пылкое, воинственное, веселое, ловкое, всегда смеющееся, поющее и сражающееся; рассказывают о невероятной храбрости этих людей; впрочем, мы увидим их в деле.
Напротив, донской казак, оторванный от своих мирных равнин, перенесенный с берегов величественной и спокойной реки на шумные берега Терека или голые берега Кумы, отнятый от семьи, которая занимается хлебопашеством, привязанный к длинной пике, которая служит ему скорее помехой, чем орудием защиты, отягощенный этой палкой, которую он упорно старается не выпустить из рук, не умеющий обращаться с ружьем и управлять конем, донской казак, представляющий собой еще довольно сносного солдата на равнине, оказывается самым плохим солдатом в засадах, оврагах, кустарниках и горах.