отблагодарить меня за те прекрасные минуты, какие, по ее словам, я ей доставил.
Явилось еще пять или шесть персон; все они, особенно женщины, безупречно говорили по-французски.
Я искал взглядом городничего. Госпожа Полнобокова предупредила мой вопрос.
Не слышали ли вы, направляясь сюда, ружейные выстрелы? поинтересовалась она у меня.
Да, конечно, отвечал я, прозвучали три выстрела.
Именно так; стреляли со стороны Терека, а когда стреляют оттуда, к этому всегда нужно относиться серьезно. Мой муж теперь вместе с полицмейстером. Я полагаю, что в ту сторону, откуда послышался шум, на разведку послали казаков.
В таком случае, мы скоро узнаем новости?
Вероятно, через минуту.
Остальные гости, по-видимому, менее всего на свете были встревожены ружейными выстрелами; они беседовали, смеялись, и складывалось впечатление, будто вы находитесь в парижской гостиной.
Вошедшие вскоре городничий и полицмейстер вступили в общий разговор, причем на их лицах не отражалось ни малейшего беспокойства.
Был подан чай со множеством армянских варений, одно необычнее другого. Какие-то из этих варений были приготовлены из лесных тутовых ягод, другие из дягиля; поданные вместе с ними конфеты тоже имели восточный характер: в них примечателен был скорее аромат, чем вкус.
Слуга, облаченный в чересский наряд, подошел к городничему и что-то сказал ему на ухо. Тот сделал знак полицмейстеру и вышел.
Полицмейстер последовал за ним.
Вот и ответ? спросил я г-жу Полнобокову.
Вероятно, ответила она и добавила: Хотите еще чашку чая?
С удовольствием.
Я подсластил сахаром чай, добавил в него чуточку сливок и стал пить его маленькими глотками, не желая казаться более любопытным, чем другие.
Тем не менее взгляд мой не отрывался от двери.
Городничий вернулся один.
Поскольку он не говорил по-французски, я принужден был подождать, пока г-жа Полнобокова не соблаговолит удовлетворить мое любопытство. Она поняла мое нетерпение, хотя, вероятно, оно казалось ей преувеличенным.
Так что же? спросил я ее.
Ровно в двухстах шагах от вашего дома, отвечала она, нашли тело какого-то человека, простреленное двумя пулями. Поскольку его уже дочиста ограбили, невозможно определить, кто это был. Несомненно, это какой-то купец, приехавший сегодня в город, чтобы продать свой товар, и намеревавший здесь задержаться. Кстати, сегодня ночью, если вы оставите у себя в комнате свет, не забудьте закрыть ставни: сквозь окно в вас вполне могут выстрелить из ружья.
Какую же пользу это принесет тому, кто в меня выстрелит, если дверь заперта?
Да ведь выстрелят просто из прихоти: эти татары такие странные люди!
Слышите? спросил я Муане, делавшего какой-то набросок в альбоме г-жи Полнобоковой.
Слышите? спросил Муане у Калино.
Слышу, ответил Калино с обычной своей серьезностью.
Ну а я взял альбом г-жи Полнобоковой, и на его чистой странице, следовавшей за той, где Муане сделал свой набросок, принялся писать стихи, не думая более об убитом, как не думали, видимо, о нем и другие.
По прошествии двух недель моего пребывания на Кавказе я понял это равнодушие, так сильно удивлявшее меня вначале.
В одиннадцать часов все стали расходиться. Вечер продлился много дольше обычного. Возможно, уже целый год ни один вечерний прием не заканчивался в столь позднее время.
Передняя напоминала караульное помещение: каждый из явившихся на прием гостей привел с собой одного или даже двух вооруженных до зубов слуг.
Мои дрожки в окружении двух конников с фонарями и двух казаков ожидали меня у ворот. Мне это стоило три рубля: рубль кучеру, рубль двум конникам с фонарями и рубль двум казакам; однако, испытав столь необычные душевные волнения, я нисколько не сожалел об этих деньгах.
Мне не нужно было закрывать ставни: об этом позаботился наш молодой хозяин, который явно преисполнился предупредительностью к нам.
Я лег на лавку, закутался в шубу и вместо подушки положил под голову свою корзинку[12].
Это случалось со мной почти каждый вечер, с тех пор как я покинул Елпатьево[13].
VII «ГАВРИЛЫЧИ»
Когда вечером ложишься спать на доске, в шубе, заменяющей тебе и матрас, и одеяло, то наутро покинуть свою постель не составляет особого труда.
На рассвете я соскочил со своего ложа, умыл лицо и руки в медном тазу, купленном мною в
к полицмейстеру.
В доме у него мы обнаружили двух дам вместо одной.
Помимо жены полицмейстера, там была ее золовка, которая не желала упустить случай увидеть автора «Монте-Кристо» и «Мушкетеров» и еще на рассвете прибыла туда с этой целью.
Обе дамы говорили по-французски.
Одна из них, полицмейстерша, оказалась отличной музыкантшей; она села за фортепьяно и спела нам несколько прелестных русских романсов, в том числе и «Горные вершины» на слова Лермонтова.
Скоро мне представится случай поговорить об этом великом поэте, русском Альфреде де Мюссе; в то время, когда он еще был совершенно неизвестен во Франции, я опубликовал в «Мушкетере» его лучшее произведение «Печорин, или Герой нашего времени».
Калино прибыл с тарантасом и телегой, и, так как мы ждали лишь его, чтобы приняться за завтрак, все тотчас сели за стол.