А какая ваша находка? спросил Иван-царевич.
А вот какая: скатёрка-хлебосолка, сапоги-самоходы да шапочка-невидимочка. Захочешь попить, поесть расстели скатёрку, и двенадцать молодцов да двенадцать девиц принесут тебе питья медвяные и яства сахарные ешь не хочу! А пошёл куда-нибудь, надень сапоги-самоходы, и начнёшь шагать по семи вёрст; а чуть пошажистее, так четырнадцать, так что за тобой птице не улететь и ветру не угнаться. А коли грозит тебе беда неминучая, надень шапочку-невидимку, и сгинешь так, что собака чутьём не отыщет.
Да о чём же вам драться? Хотите, я поделю находку, если дадите на магарыч?
Лешие согласились, а Иван-царевич и говорит:
Вот, бегите вы по той дорожке, и кто из вас кого перегонит, тому скатёрка, сапоги и шапка.
Ахти! говорят лешие, да ведь ты нас на ум навёл! Побереги находку, а мы побежим!
И ударились они бежать только пятки видны, и скрылись за лесом; а Иван-царевич не стал их дожидаться, надел сапоги на ноги, шапочку на голову, скатёрку взял под мышку и был таков поминай как звали. Лешие прибежали назад только место знать, где царевич стоял; а Иван-царевич шагал пошажистее, из лесу вышел, видел, как лешие его обгоняли, перегоняли, след нюхали, ничего не нашли и рукой махнули
Шёл, шёл Иван-царевич путём-дорогой шагал, шагал, и пришёл во чистое поле; три дороги лежат, а на перекрёстке стоит избушка, на курьих ножках
повёртывается. Молвил ей Иван-царевич: «Избушка, избушка! Стань к лесу задом, а ко мне передом». Вошёл в избушку Иван-царевич и видит сидит в избе Баба-яга, костяная нога.
Фу, фу, фу! говорит Баба-яга. Русского духу доселе видом не видано, слыхом не слыхано, а ныне русский дух воочию является! Зачем пожаловал, добрый молодец?
Ох, ты, говорит ей Иван-царевич, баба неразумная! Ты бы меня, доброго молодца, накормила, а потом уж спрашивать стала.
Вскочила Баба-яга, откуда прыть взялась печку истопила, накормила Ивана царевича и стала его спрашивать:
Куда ты, добрый молодец, идёшь, куда путь держишь?
Иду я, говорит ей Иван-царевич, ищу сестёр своих, царевну Неоцену и царевну Безцену. А ты, бабушка, если знаешь, скажи: по которой дороге мне идти, где их найти?
Где живёт царевна Неоцена, знаю, говорит Баба-яга. Идти к ней по средней дороге; а живёт она в палатах белокаменных, у старого мужа, Лесного Чуда. Да только дорога трудна, идти далеко, а и придёшь толку мало: Лесное Чудо съест тебя!
Ну, бабушка, авось подавится, ведь русский человек костляв, да и Бог не выдаст, так свинья не съест! Прощай, спасибо за хлеб за соль!
И вот зашагал от неё Иван-царевич, смотрит: забелелись в чистом поле каменные палаты Чуда Лесного. Подошёл к ним Иван и видит ворота, а у ворот сидит какой-то бесёнок, говорит: «Пускать не велено!»
Пусти, приятель, отвечал ему Иван-царевич, пусти пожалуйста на водку дам!
Бесёнок на водку взял, а в ворота всё-таки не пустил. Тут Иван-царевич обошёл палаты кругом и задумал перелезть через стену; полез, перелез, да беды не заметил: на верху стены протянуты были струны, и как только Иван-царевич за одну струну ногой задел, пошли звоны-трезвоны Глядит Иван-царевич выскочила на крыльцо сестра его, царевна Неоцена и говорит: «Уж не ты ли пришёл, брат возлюбленный, Иван-царевич?» И обнялись и расцеловались брат с сестрой.
Куда, говорит царевна Неоцена, спрятать мне тебя от Лесного Чуда? Я думаю, что он сейчас придёт!
Да куда ты меня спрячешь? Ведь я не иголка.
Говорят ещё брат с сестрой и вдруг загудел вихрь-погода, задрожали палаты, явилось Чудо Лесное, а Иван-царевич шапку-невидимку надел и невидим стал. Чудо Лесное и говорит: «А где у тебя гость, что через стены лез?»
Никакого гостя у меня нет, отвечала царевна Неоцена, а может, воробей летел, крылом зацепил!
Какой воробей! Я слышу, что здесь русским духом пахнет!
С чего тебе мерещится? Рыщешь по белу свету, всякого духу наберёшься, да на других и сваливаешь!
Не сердись, царевна Неоцена, я ведь твоему счастью никакого лиха не причиню, а только мне теперь поесть хочется, так я бы того невежу съел! сказало Чудо Лесное.
Иван-царевич снял свою шапочку-невидимку, Лесному Чуду поклонился и говорит: «На что же тебе меня есть? Видишь, какой я сухопарый! А лучше я угощу тебя таким завтраком, какого ты отродясь не едал смотри только, берегись, языка не проглоти!» Развернул Иван-царевич скатёрку-хлебосолку, явились двенадцать молодцов, двенадцать девушек, начали Чудо Лесное угощать ешь не хочу; ело, ело, ело Чудо Лесное, напилось, наелось, что с места встать не может: где сидело, тут и заснуло.
Теперь прощай, моя сестра любезная, сказал ей Иван-царевич, да скажи ты мне, не знаешь ли ты, где живёт младшая сестра наша, царевна Безцена?
Знаю, отвечала ему царевна Неоцена, ехать к ней по морю-окияну, и живёт она в самой окиянской пучине, у старого мужа, Чуда Морского. Да только дорога трудна, плыть далеко, а толку мало приплывешь ты к Чуду Морскому, оно и съест тебя.
Ну, говорит Иван-царевич, авось пожует, да не проглотит Прощай, сестра!
Начал шагать Иван-царевич; и пришёл к морю-окияну. Стоит у берега ладья морская, такая, как русские люди на промысел ходят: снасти лыковые, паруса рогоженные, и сама ладья не гвоздями сбита, а берестой сшита. И на той ладье корабельщики собираются за море-окиян, за Бузайский остров плыть.