Вот закручинился, запечалился царь Умная Голова; не пьёт, не ест, не спит, всё горюет да тоскует, и пиров у него во дворце нет, и гудков и сопелок не слышно, только грусть-тоска сидит подле него да унывную песню напевает, как будто ворон зловещий каркает.
Но время переходчиво. Век человеческий, словно ткань пестрядевая, что цветами чёрными и красными переткана. Прошло так ещё сколько-то времени, и родилось у царя чадо, только уж не царевна, а царевич. Возрадовался царь Умная голова, назвал он сына Иваном, приставил к нему дядек, пестунов, мудрых учителей, храбрых воевод. И начал Иван-царевич расти да подрастать, будто пшеничное тесто на доброй опаре всходит; растёт не по дням, а по часам, и что за красота диковинная, что за стать молодецкая!
Одно только сокрушало царя Умную Голову: хорош, пригож был Иван-царевич, да не было в нём молодецкой удали, богатырской ухватки У товарищей голов он не отрывал, рук и ног им не ломал, не любил он играть ни копьём булатным, ни мечом закалённым, крепостей не строил и с воеводами не беседовал. Хорош, пригож был Иван-царевич, удивлял умом-разумом, да только и было у него утехи, что играть на гуслях-самогудах. И играл же Иван-царевич так, что все его заслушивались!
Как положит пальцы на струны, они запоют, загудят таким чудным голосом, что от заунывной песни и глухой заплачет, а от веселой и безногий плясать пойдёт. Хороша песня, да ведь казны царской ею не наполнишь, царства не защитишь и злого ворога не побьёшь
И велел однажды позвать к себе царь Умная Голова Ивана-царевича, говорит ему: «Сын мой возлюбленный! Хорош ты и пригож, и вельми я тобою доволен. Одно сокрушает меня: не вижу я в тебе молодецкой удали, богатырской ухватки! Не любишь ты копья булатного, не мил тебе меч-кладенец. Вот я стар становлюсь, а есть у нас вороги лихие; придут они к нам; царство наше завоюют, воевод и бояр смерти предадут, и меня с царицей в полон возьмут; а ты защищать нас не учишься». Выслушал Иван-царевич речи царя Умной Головы и говорит ему: «Государь царь-батюшка! Не силой города берут, а хитростью; не дубиной
бьют ворога, а повадкой умною. Испытай мою силу богатырскую, испытай удаль молодецкую! Вот слышал я, были у меня две сестры-царевны, и унёс их вихорь перелётный, и весть об них запала, словно метелью замело. Созови всех своих князей, богатырей, сильных воевод и вели им сослужить тебе службу отыскать царевен-сестёр моих. Пусть берут мечи булатные, копья железные, стрелы калёные, воинства бесчисленные; и если кто тебе такую службу сослужит, отдай тому царство моё, а мне вели у него поварёнком быть, скоморохом слыть. Если ж не возьмутся они сослужить тебе такую службу, я тебе сослужу её, и тогда увидишь ты, что ум-разум острее меча булатного и крепче копья закалённого».
Понравилась царю речь царевича; созвал он бояр, воевод, сильных, могучих богатырей, говорит им: «Есть ли кто из вас, бояре, воеводы, сильные могучие богатыри, такой молодец, чтобы взялся отыскать дочерей моих? Тому я любую из них на выбор дам и полцарства за нею в приданое». Оглянулись друг на друга бояре, воеводы, богатыри, друг за друга прячутся, никто речи начать не смеет В те поры Иван-царевич поклонился родителю и говорит: «Государь-батюшка! Если никто не берётся тебе сослужить такую некорыстную службишку, благослови меня в путь-дорогу! Пойду я, отыщу сестёр моих, а за то никакого царского твоего жалованья мне не надобно».
Хорошо, отвечал царь Умная Голова, вот тебе мое благословенье. Бери казны, злата, серебра, каменья многоценного Воинства ли надобно сто тысяч бери конников да сто тысяч пешей дружины.
Не надобно мне, говорит Иван-царевич, ни серебра, ни злата, ни конных, ни пеших, ни коня богатырского, ни меч, ни копьё. Возьму я с собой только гусли-самогуды звончатые. А ты, государь-царь, дожидайся меня три года: не приеду на четвёртый год, избирай себе наследника.
Вот, по сказанному, как по писанному, принял Иван-царевич отцовское благословение, Богу помолился, взял под мышку свои гусли-самогуды, и пошёл путём-дорогой куда глаза глядят. Где идти, где сестёр найти?
Шёл он шёл близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Иван-царевич вперед идёт, подвигается, песни на гуслях наигрывает; настанет утро он встаёт да плетётся своей дорогой; настанет ночь он ляжет на мураве шёлковой, под широким покрывалом, небесным сводом с чистыми звёздами. И зашёл он, наконец, в лес дремучий. Слышит Иван-царевич: трещит дремучий лес, будто кто его ломает стукотня, громотня по лесу. «Что ж, думает Иван-царевич, двум смертям не бывать, а одной не миновать!» И пошёл страху в глаза Видит, стоят два леших и дерутся Один колотит другого дубом коренастым, а другой по рёбрам товарища возит сосной, сажень в пять, бьются изо всей бесовской силы! Подошёл к ним Иван-царевич, снял гусли и заиграл плясовую. Лешие опешили, затянули какую-то чертовскую песню да как пустились трепака, так до неба копоть поднялась. Плясали они, плясали, уморились, на землю свалились, а Иван-царевич с ними беседу повёл. «Ну, что вы, говорит, дерётесь? Вы оба, ребята, лешие исправные; а дурачитесь, словно люди?» Говорит ему один из леших: «Как же нам не драться, рассуди ты сам: шли мы путём-дорогой и нашли находку. Я говорю: моя, а он говорит: моя! Делиться начнём, разделить не можем!»