до тебя, о госпожа моя, то все указывает мне, что голос твой должен быть великолепен. Вот если бы ты согласилась спеть что-нибудь, чтобы ночь эта стала еще восхитительней
Тогда она велела принести лютню и начала петь. И во всю мою жизнь не слышал я голоса более полного, более выразительного и более совершенного и не наблюдал такого законченного умения владеть им. Она заметила мое восхищение и спросила меня:
Знаешь ли ты, чьи это стихи и чья музыка?
Я ответил, хотя был вполне осведомлен на этот счет:
Я совершенно не имею понятия об этом, госпожа моя!
Она воскликнула:
Возможно ли, в самом деле, чтобы кто-нибудь на свете не знал этой песни? Знай же, эти стихи принадлежат Абу Нувасу, а музыка, которая очаровательна, одному великому музыканту Ишаху из Мосула.
Я ответил, ничем не выдав себя:
Клянусь Аллахом, этот Ишах ничто в сравнении с тобой!
Она воскликнула:
Вах! Вах! Как глубоко ты заблуждаешься! Есть ли кто-нибудь на свете, кто был бы равен Ишаху? Сейчас видно, что ты никогда не слышал его!
Затем она вновь стала петь, останавливаясь иногда, чтобы убедиться, что я ни в чем не имею недостатка; и мы продолжали веселиться таким образом вплоть до появления зари.
Тогда какая-то старуха, вероятно ее кормилица, пришла сказать ей, что наступило время разойтись; и отроковица, прежде чем уйти, сказала мне:
Нужно ли мне просить тебя сохранить нашу тайну, о гость мой? Ибо такие тесные собрания подобны залогу, который оставляют у дверей, перед тем как уйти.
Я ответил с поклоном:
Я не из тех, кого нужно просить о подобных вещах.
И как только я простился с нею, меня усадили в корзину и спустили на улицу.
Придя домой, я прочитал свою утреннюю молитву и лег в постель, где и проспал до вечера. Проснувшись, я поспешно оделся и отправился во дворец; придворные сказали мне, что халиф куда-то уехал и приказал мне передать, чтобы я дождался его возвращения, так как он устраивал пиршество в эту ночь и мое присутствие было ему необходимо для пения. Я ждал его довольно долго, но так как халиф не возвращался, то я подумал, что было бы безумием отказаться от вечера, подобного предыдущему, и поспешил в переулок, где нашел спущенную корзину. Я уселся в нее и, будучи втащен наверх, предстал перед молодой девушкой.
Увидев меня, она сказала мне, смеясь:
Клянусь Аллахом, сдается мне, что ты намереваешься поселиться возле нас.
Я поклонился и ответил:
А кто бы не имел подобного желания! Но ты ведь знаешь, о госпожа моя, что права гостеприимства длятся три дня, я же пользуюсь им лишь второй день. Если бы я явился к тебе после третьего, то ты в праве была бы пролить кровь мою.
Мы провели эту ночь весьма приятно, беседуя, рассказывая друг другу истории, читая стихи и слушая пение, как накануне. Но в ту минуту, когда я должен был сесть в корзину, я подумал о гневе халифа и сказал себе: «Он не примет никаких оправданий, если только я не расскажу ему об этом приключении. Но ни за что не поверит он приключению, если не проверит его сам».
И я обратился к молодой девушке и сказал:
О госпожа моя, я вижу, что ты любишь пение и хорошие голоса. У меня есть двоюродный брат, который гораздо миловиднее меня лицом, гораздо изысканнее в манерах, и у которого гораздо больше талантов, чем у меня, и который знает лучше, чем кто-либо, песни Ишаха из Мосула. Не позволишь ли ты мне привести его с собою завтра, в третий и последний день твоего очаровательного гостеприимства?
На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и скромно умолкла.
А когда наступила
Может быть, ты позволишь мне привести его с собою завтра, в третий и последний день твоего очаровательного гостеприимства?
Она ответила мне:
Ну вот, ты уже начинаешь быть нескромным. Но если твой двоюродный брат так уж приятен, то ты можешь его привести.
Я поблагодарил ее и спустился тем же путем.
Придя к себе домой, я нашел там телохранителей халифа, которые осыпали меня бранью, схватили меня и повлекли к аль-Мамуну. И я увидел его сидящим на троне, как в худшие дни гнева, с грозно пылающими глазами. И едва только он увидел меня, как закричал:
А! Собачий сын! Ты посмел ослушаться!
Я сказал ему:
Нет, клянусь Аллахом, о эмир правоверных! У меня есть оправдание!
Он сказал:
Какое оправдание?
Я ответил: