Даю эту клятву, сказал Оллан.
Охт Дялв отправилась к дому Фергуса Фюнлиа, сняла чары с собаки, и облик Тирен вернулся к ней; но с двух щенят, каких принесла гончая, чары снять нельзя, им пришлось остаться как есть. Эти два щенка Бран и Школан. Их отдали Фюну, и он вечно любил их, ибо преданны были они и нежны, как умеют лишь псы, а умны они были, как люди. Кроме того, они Фюну двоюродные.
Тирен попросил себе в жены Лугайд, любивший ее так давно. Пришлось ему доказать, что никакой другой женщине он не возлюбленный, а когда доказал, они поженились и жили далее счастливо а только так и положено жить. Он сложил стих с такой первой строкой:
Мил день. Прекрасно око рассвета
Тысячи радостных людей выучили его.
А вот Фергус Фюнлиа слег и целый год и один день пролежал в постели, страдая от сокрушительной нежности, и помер бы, если б Фюн не послал ему особенного щенка, и через неделю та молодая гончая стала Звездой Судьбы и Трепетом Сердца, и Фергус поправился и тоже зажил себе счастливо.
Мать Ошина
Глава первая
Близился вечер, и фении решили больше в тот день не Охотиться. Собак высвистали к ноге, и начался спокойный поход домой. Ибо мужчины спокойно шагают вечером, каким бы ни был их дневной шаг, а собаки перенимают настрой у хозяев. Так шли они в вечер, пронизанный золотыми столпами, нежный оттенками, но тут вдруг выскочила из укрытия лань, и весь покой улетучился с этим прыжком: мужчины завопили, собаки залаяли, и началась яростная погоня.
Погоню Фюн любил во всякий час, и они с Браном и Школаном обогнали прочих людей и собак из отряда, и ничего не осталось в прозрачном мире, кроме Фюна, двух псов да гибкой прекрасной лани. Ну и валун-другой, между которыми неслись они или через них перемахивали; да одинокое дерево, что дремало безмолвно, красиво по-над тропой, да заросли, что сгущали милую тень, как улей сгущает мед, да шорох травы, что тянулась бескрайне, шевелилась, струилась, качалась под ветром непрестанными мерными волнами.
И в самый безумный миг Фюн хранил осмотрительность вот и теперь, пусть и мчал во весь дух, все равно размышлял. Движения своих псов он знал все до единого, всякую дрожь, поворот головы, навостри пес ухо или хвост все едино. Но в этой погоне какие бы знаки ни подавали псы, хозяин не понимал их.
Никогда не видал он в них такого пыла. Едва ль не полностью увлеклись они этой погоней, но не скулили в раже, не косились на Фюна, ожидая слова поддержки, на какое он всегда был готов, когда б ни просили собаки.
Они на него посматривали, но понять этот взгляд он не мог. Был в тех глубоких глазах и вопрос, и утверждение, и Фюн не понимал, ни что это за вопрос, ни что псы пытаются сообщить. То одна, то другая собака поворачивала голову на бегу и глазела не на Фюна, а куда-то в даль позади, за обширную пышную равнину, где исчезли их товарищи по охоте.
Высматривают остальных псов, заметил Фюн. Однако не лают! Голос, Бран! крикнул он. Позови их, Школан!
Тут они поглядели на него, и взгляд их Фюн не понял и никогда прежде в погоне не видел такого. Не подавали голос, не звали, а лишь накрывали молчанье молчаньем, прыть прытью, покуда стройные серые тела не превратились в узел и выхлест движения.
Фюн изумлялся.
Не желают они, чтоб другие собаки услышали или догнали, пробормотал он, задумался, что там такое творится у собак в головах.
«Лань бежит хорошо, продолжил он думать. Что такое, Бран, сердце мое? За ней, Школан! Чу, бегите, любимые!»
«Вот бежит да пока щадит зверя, мыслил ум Фюна. Не во всю прыть несется она, не в полпрыти. Перегонит и Брана», яростно думал он.
Мчали они по гладкой долине, размеренно, ловко, стремительно, и тут внезапно лань замерла и легла на траву и легла со спокойствием зверя, что не боится, привольно, как тот, кто не спешит.
Вот так перемена, сказал Фюн, уставившись на нее в изумлении. Не запыхалась, продолжил он. С чего же легла?
Но Бран и Школан не остановились, а прибавили дюйм-другой к своим вытянутым ловким телам и добрались до лани.
Простая добыча, с сожалением молвил Фюн. Догнали! воскликнул он.
Но вновь изумился, ибо псы не терзали. Скакали, играли вокруг лани, лизали ей морду и тыкались восторженными носами ей в шею.
Фюн подошел. Копье опустил в кулаке для удара, острый нож в ножнах, но ни копье, ни нож не применил он, ибо лань и борзые разыгрались вокруг него, и лань была с ним нежна, как собаки: когда б ни тыкался бархатный нос в ладонь ему, оказывалось не реже собачьих, что это нос лани.
С этой веселой ватагой
выше всех прочих в лесу, и веселый посвист скворца в осенней чаще, или тонкое, сладкое очарованье, какое возникает в уме, когда жаворонок голосит, незримый, под небом, и притихшее поле внимает песне. Но голос жены был Фюну слаще, чем песня жаворонка. Из-за нее все в Фюне было чудесно, загадочно. Чародейство было у Сайв на кончиках пальцев. От ее тонких ладоней сгорал Фюн. От хрупких ступней стучало сердце его, и куда б ни повернулась голова Сайв, возникал у нее на лице новый очерк красы.
Новая вечно, говорил Фюн. Она вечно лучше любой другой женщины; она вечно лучше себя самой.