С надеждой он посмотрел на Василия. Тот, блестя потными скулами на похудевшем лице, выругался про себя, но когда Иванов пытался вылезти из машины, зло остановил его:
Сиди!
Он выскочил на дорогу. Со злостью хлопнул кулаком по железному крылу, глянул под колесо и крикнул с ожесточением:
Сказал довезу! И неожиданно заорал: Чего сидишь?! Кусты ломай!
Валера открыл дверцу и вдруг на него хлынула такая прохлада вечернего покоя, что он даже замер, держа ногу на весу.
Коротко вскрикивал какой-то обезумевший дрозд-полуночник.
Фары пробежали по парковой старинной ограде, выхватили из темени кусок древних ворот, а потом колонны и дом, усадебную постройку позапрошлого века, с высоким крыльцом и стеклянными дверьми.
Машина еще не остановилась, а Валера уже распахнул дверцу и бросился к крыльцу.
За его спиной раздался требовательный гудок. Валера опешил от этого дикого в ночи звука, замахал руками:
Ты что! Тихо! Спят же!..
Ну, будь, услышал он виноватый голос шофера. «Волга», будто робея, стала укатываться назад, втягиваясь в темноту аллеи.
Конечно, все уже спят. Праздник окончился. В такую позднюю ночь никто не может бодрствовать. Это немыслимо.
Валера опустился на чемодан, достал сигарету и осторожно чиркнул спичкой.
Кто здесь? раздался голос сверху, с крыльца.
За полуоткрытыми стеклянными дверьми был виден седой человек с всклокоченной бородой, кутавшийся в плед с длинной бахромой.
Миша, это ты? осторожно, в ночь снова произнес старик. Ты, Мишенька?
Валера хотел ответить, но не смог.
Он сделал шаг, другой, потом бросился к крыльцу бегом. Пролетел по знакомым восьми ступенькам, и вот уже его лицо в дрожащих, слабых руках. Пальцы старика судорожно и нежно ощупали Валеру, и из полувсхлипа пробились слова: «Сынок
Знал, знал, что ты тоже приедешь! Ты дрожишь? Валерик, сынок!.. Скорее теплого молока с медом! И спать»
Кирилл Сергеевич Кирилл Сергеевич проговорил Валера, припадая мокрым лицом то к плечу, то к бороде, то к груди этого единственного на свете старика.
Пошли, пошли в дом. Ты же простудишься! У тебя же вечные ангины, приговаривал старик, когда они, припав друг к другу, медленно и счастливо поднимались по старой лестнице.
Только луна преследовала Валеру в ту ночь. Она летела в чистом небе, над чистым холодом елей. Летела в спокойном и величественном полете. А может быть, то была лампа, с которой стоял старик над его кроватью, прислушиваясь счастлив ли и глубок его детский сон?
Он проснулся от солнечной тишины большой старинной комнаты в деревянном сухом доме. Скосив глаза, увидел десятка полтора малышей в одинаковых праздничных костюмчиках, которые с опасливым предвкушением разом уставились на него.
Проснулся прошелестело в комнате.
А может, это чей-то папа? сказал кто-то. Может, он за кем-нибудь приехал?
Дяденька, а вы чей?
Свой я, братва, свой. Здешний Валера дотянулся до самого смелого, привлек его к себе. А ты чей такой щербатый? Куда зубы прячешь на ночь?
И почувствовав, что «все можно», остальные навалились на первого, и началась куча-мала: «Он у нас об подоконник трахнулся!», «Он всегда такой был!», «А где вы свои зубы прячете?», «Тоже в чашке, как дедушка?». Валера был дома. В детстве.
По длинной аллее спешили Кирилл Сергеевич и Валерий. За ними на почтительном расстоянии бежали ребята, с детским любопытством что-то обсуждая между собой.
Много, много. И даже Вовошка был. А Вася Талай не приехал. В который раз. И главное, не пишет
Старик стремительно повернулся к Иванову со столь же стремительным вопросом:
А как ты, Валера? Ты счастлив?
А потом Валера участвовал в специально для него устроенном вечере, где была и детская самодеятельность, и хор самых младших, и стихи-частушки воспитанников постарше. И среди большинства светленьких, типично русских мордашек можно было увидеть и лица негритянские, и смуглые латиноамериканские. И когда по ходу инсценированных частушек ребятишек спрашивали: «А когда вырастешь, кем станешь?», то среди простодушных ответов: «Шофером врачом», вдруг проскальзывало: «Министром иностранных дел Губернатором»
Мелькали новые преподаватели, молодые мужчины с бородками, женщины в очках на модной, через шею, цепочке. Но были эти новые люди и здания лишь фоном, узором. И когда Кирилл
Сергеевич порой здоровался с кем-то или обменивался словом, Валере казалось, что на эти секунды старик как бы переходил в другую реальность.
И оба в этот день были счастливы Валерий и. Кирилл Сергеевич. Когда после праздничного шума затихла старинная усадьба, они долго говорили в длинной, как пенал, высокой комнате Кирилла Сергеевича. Старый учитель лежал на узкой, по-солдатски строгой койке, на высокой подушке и казался сейчас Валерию маленьким, ссохшимся, беззащитным.
Нет, вообще-то я не жалуюсь, заканчивал рассказ о себе Валера. Не хуже людей прожил эти двенадцать лет.
Тринадцать, тихо поправил его Кирилл Сергеевич и добавил: Прошло тринадцать лет, как ты ушел отсюда. Два письма. Одно из армии. Другое, когда женился Обещал привезти, познакомить