Ну, а что другие ребята? Миша Ира, Ким
Миша инженер, под Ленинградом работает. Ира в Моисеевском ансамбле танцует Пишут Все собираются приехать. В следующем году юбилей у нас. Может быть, хоть это всех соберет. Нет. нет, я не обижаюсь. Это было бы глупо, тщеславно. Просто детям вас не хватает. Ведь сегодня они не отходили от тебя ни на шаг!
А уж от Вовошки тем более, представляю
Значит, ему труднее, чем всем вам. Если он примчался сюда, нарушив весь этот как у них?.. протокол! И ведь на сорок минут всего! А примчался, прилетел, вырвался.
Нет, я неплохо живу. Неплохо! вдруг запротестовал Иванов. И заработок И ребята хорошие. И начальство. И пенсия у нас раньше
Какая пенсия?.. О чем ты, вздохнул вдруг очень протяжно Кирилл Сергеевич и отвернулся к стене.
В комнате стало вдруг так тихо, что было слышно, как ожили все таинственные звуки ночи.
Неужели вся моя жизнь зря? сквозь затрудненное, еле сдерживаемое рыдание тихо спрашивал себя старик. Неужели простая человеческая любовь, добро, ласка уже ничего не значат в мире? Вы не помните, не знаете, какие были у вас глаза, когда вы впервые переступали порог этого дома. Сколько в них было боли, недоверия к тому миру, который вас обидел. Просто нелюбви. И к тем, которые вас предали. И вообще к людям. Неужели все это постепенно возвращается к вам, когда вы уходите туда, в этот будничный мир? Неужели я просто старый дурак, который все время на что-то надеется?
Один пожилой человек сказал мне, тихо ответил Валера в задумчивости, когда уже нет иллюзий, жить проще. Или легче не помню.
А вот у меня есть иллюзии! Есть! вдруг развернувшись сильным молодым движением, сел на кровати Кирилл Сергеевич. Вон они три корпуса! Десять палат, там спят мои иллюзии. И если не выйдет с вами, выйдет с ними. Хоть с десятком из них. Хоть с одним!
Его тонкий длинный палец взметнулся вверх, и голос его уже был полон силы.
Пойми, Валера, у каждого человека есть, были и будут смутные времена. Сиротство. Боль. Одиночество. Бессилие в сопротивлении. Это ведь так же страшно, как пожар, голод, воина И с этим нужно бороться всем миром. Всем человечеством. Не меньше! Только не думай, что это безысходно! Что это конец! Нет Послушай меня, мой мальчик Я ведь помню. Я много помню. Такие годы. Такие дни, когда люди снова собираются на пожарище. Медленно, с трудом. Еще не придя в себя, еще качаясь от голода. Они ставят времянки. Разравнивают заброшенные поля. Сажают кустарники и бросают в землю зерна, еще не веря в урожаи. Выкармливают птиц и животных. И они делают все это еще как больные, отдыхая на каждом шагу, с трудом переводя дыхание. И верят и не верят, но делают в заботе о детях, о жизни. И наступает день, когда они несут соты дикого меда из леса И за ними летят еще дикие пчелы. И не жалят детей, которые после долгой печали познают вкус детства и сладость жизни
Он быстро провел руками по повлажневшему лицу Валерия и, как-то смущенно улыбнувшись, растерянно сказал:
Я же просил испечь для тебя яблочный пирог Ты ведь его так любил. И совсем забыл угостить тебя
Яблочный пирог любил Миша, Кирилл Сергеевич, еле слышно проговорил Валера.
И была трава по пояс. И был стол в саду под сетью листвы старых деревьев, и стаканы с молоком перед каждой лукавой мордочкой. Женщина, идущая и не приближающаяся, и сын серьезный и неулыбающийся, стояли и смотрели на одного Валерия. Потом красная крыша стала удаляться, и удаляться, пока не утонула в зелени, а Россия внизу рассыпалась перелесками у кромки необъятного поля, заблестела река вдоль дремучего бора. По кудрявой его спине скользила тень маленького «Яка», в салоне которого раскачивались от полетной тоски две пожилые крестьянки и дед И была дорога в ухабах и телега со свежескошенным сеном и возницей в зимней шапке в летнее время, с вожжами и давно забытым «Нно-оо! Пошла-а!».
Лесная деревенька десятка на полтора изб. Пыльные «Жигули», корова. Антенны телевизоров на крышах и вросший в землю заколоченный дом. Горница. Толстый, свисающий с печки кот.
Мне было тоже лет шесть, как тебе, когда я попал в наш детский дом, говорил Валера своему сыну, который играл с привезенными отцом городскими, угловатыми, железными игрушками. В избе было полутемно и грустно от заходящего солнца, еле пробивающегося через подслеповатые, не слишком чистые окна.
Валерий, чувствуя, что его слова не доходят до сына, поднял его с пола, прокрутил на руках, встряхнул.
Ну что? Ты не рад мне? Ну! Славка
Почему Рад Папа Мальчик замялся, вспоминая имя. Папа Валера
Валера вздохнул, поставил его на место, и мальчишка снова уткнулся в игрушки.
Ну так вот, заставил себя продолжать Иванов. У меня было плохо с ногами. Надо было каждый день делать упражнения сгибать и разгибать мне ноги. Врачей тогда у нас еще не было. Время было трудное. Кирилл Сергеевич сам каждый день Тысячу раз Тысячу! Не десять! Не двадцать! А тысячу раз делал эти упражнения. И видишь, я пошел. И вот хожу до сих пор Валера осторожно посмотрел на молчавшего сына и добавил: Даже до тебя дошел. Интересно, а?