А. Р. Жебрака? Ученые не имеют властных полномочий и, если и заслуживают порицания, то самое большее за конформизм. Но и с этим не все так однозначно. А если ученый, выступивший на суде чести, солидарен с осуждающей позицией властей в отношении А. Р. Жебрака, то как к этому следует относиться. С. Э. Шноль (2010, с. 366) пишет: «30 августа 1947 г. в Литературной газете была опубликована статья трех авторов Алексея Суркова, Александра Твардовского и Геннадия Фиша На суд общественности» с осуждением антипатриотического поступка А. Р. Жебрака. «Статья в Литературной газете продолжил С. Э. Шноль была для нас потрясением. Главным было имя Твардовского среди авторов. Популярен был и Сурков Для нас было поразительно, что именно Твардовский полагает дремуче невежественного и фанатичного Лысенко новатором в области физиологии растений и генетики». Почему этот поступок популярных советских поэтов удивил С. Э. Шноля и он стал искать ему «оправдание», предполагая, что их к этому вынудили власти. Я, конечно, не могу исключить такую возможность, но в равной мере допустимо предположение, что реакция наших поэтов была вполне искренней.
С. Э. Шноль (с. 365) говорит, что «после ареста и гибели Н. И. Вавилова и его соратников борьбу за спасение истинной генетики пришлось возглавить оставшимся на свободе [в частности] А. Р. Жебраку». К сожалению, эта борьба за свою науку была нацелена на искоренение даже не альтернативного, но дополняющего подхода, каким был ламаркизм, рассматривавшийся генетиками как лженаучное направление.
Эпистемолог Сергей Белозеров такого рода непримиримую «борьбу» за свою науку связывает с неосознанным переводом разделяемых ученым научных знаний как якобы «полностью подтвержденных» в разряд верований. Ну и что с того, если ученый становится верующим в отношении изучаемого им предмета и подозрительно относится ко всему другому. В нашей стране сосуществует несколько религий, но они как-то уживаются.
Дело не в восприятии научных «истин» в качестве источника веры. Основная проблема в политиках, которые не преминут использовать научные верования в своекорыстных целях, кстати, необязательно плохих. Ученые могут спорить между собой, некоторые из них, уверившие в непогрешимость разделяемых ими убеждений, могли бы желать искоренения направлений, продвигаемых их научными оппонентами. К счастью, они не имели и не имеют для этого властных полномочий. Поэтому не ученые, но политики могут выступать в роли «злодеев», вмешиваясь в споры ученых. Поддерживая одних ученых против других, они преследуют какие-то свои цели. Эти цели надо выявить, и только тогда станет ясно, действительно ли речь идет об инквизиции, т. е. о реальном запрете научного знания.
Итальянский философ эпохи Возрождения Джордано Бруно «смущал» умы тогдашнего общества, выступая против принятой христианской картины мироздания. Важно подчеркнуть, что власти независимо от мнения ученых богословов, с которыми Д. Бруно спорил, сами решали вопрос о том, имело ли со стороны философа искажение догматов церковного учения.
Эта ситуация кардинально отличается от событий, имевших место в СССР. Власть не могла выступать с экспертными заключениями по научным вопросам, выстраивая на этом основании свою политику в отношении ученых. Это не ее сфера деятельности. В судах чести, которые С. Э. Шноль уравнял с судами инквизиции, шел разговор о нравственной позиции ученых. А эти вопросы входят в компетенцию власти.
За борьбой ученых между собой часто стоят политики. Поскольку они не компетентны решать за ученых научные проблемы, то их поддержка одних исследовательских групп в ущерб другим связана с соображениями политической целесообразности. Это особенно показательно выступает в деле Т. Д. Лысенко. После войны борьбу с Лысенко возглавил не А. Р. Жебрак, как хочет нас убедить С. Э. Шноль, но Агитпроп. А уж какие цели Агитпроп при этом преследовал, об этом сейчас можно лишь гадать. Т. Д. Лысенко нашел защиту от Агитпропа у Сталина. Если бы за этой борьбой ученых между собой не стояли политики, то никакой сессии ВАСХНИЛ не было. Равным образом ее не было, если бы А. Р. Жебрак проявил осторожность и устранился от участия в антилысенковской кампании, как только стало ясно, что к этому делу проявили интерес политики. У политиков Агитпропа не было бы оснований для вмешательства в дела ученых, если бы те не показывали открытой вражды друг к другу.
Ученые могут желать запрещения деятельности своих научных противников. Но решают такие вопросы не они, но политики. Правда, политики зависят от ученых, те могут не позволить им использовать свои разногласия в далеких от науки целях, просто выйдя из противостояния с научными оппонентами.
К сожалению, так не получилось. Развернувшаяся борьба ученых в СССР с так называемой лженаукой представляла очень удобную площадку для действий политиков на научном поприще. И они не преминули этим воспользоваться. А крайними в этой одобренной политиками борьбе ученых между собой, как свидетельствует наша история, оказывались сами ученые. Причины этого вполне понятны. Во-первых, политики стараются не быть на виду и не афишировать свою роль в спорах ученых. Во-вторых, ученым победившей стороны надо получить разрешение на критику политиков. А его могут не дать по тем же соображениям, чтобы не раскрывать участие политиков в делах ученых. Кроме того, политикам совсем не нужно, чтобы ученые лезли в их внутренние дела. Вот и остается последним демонизировать своих коллег, раз чужих не дозволяют. Из сказанного следует, что если какое-то знание ставится под запрет, то делается это по вполне серьезным для политиков основаниям, не для того, чтобы удовлетворить прихоть отдельных ученых, возжелавших свести счеты со своими научными оппонентами.