Монте-Кристо увидел общее изумление; он засмеялся и стал шутить над самим собой.
Господа, сказал он, должны же вы согласиться, что на известной степени благосостояния только излишество является необходимостью, точно так же, как дамы, конечно, согласятся на известной степени экзальтации реален только идеал? Продолжим эту мысль. Что такое чудо? То, что мы не понимаем. Что всего желаннее? То, что недосягаемо. Итак, видеть непостижимое, добывать недосягаемое вот чему я посвятил свою жизнь. Я достигаю этого двумя способами: деньгами и волей. Чтобы осуществить свою прихоть, я проявляю такую же настойчивость, как, например, вы, господин Данглар, прокладывая железнодорожную линию; вы, господин де Вильфор, добиваясь для человека смертного приговора; вы, господин Дебрэ, умиротворяя какое-нибудь государство; вы, господин Шато-Рено, стараясь понравиться женщине; а вы, Моррель, укрощая лошадь, которую никто не может объездить. Вот, например, посмотрите на этих двух рыб: одна родилась в пятидесяти льё от Санкт-Петербурга, а другая в пяти льё от Неаполя; разве не забавно соединить их на одном столе?
Что же это за рыбы? спросил Данглар.
Вот Шато-Рено жил в России, он скажет вам, как называется одна из них, отвечал Монте-Кристо, а майор Кавальканти, итальянец, назовет другую.
Это, сказал Шато-Рено, по-моему, стерлядь.
Совершенно верно.
А это, сказал Кавальканти, если не ошибаюсь, минога.
Вот именно. А теперь, барон, спросите, где ловятся эти рыбы.
Стерляди ловятся только в Волге, ответил Шато-Рено.
Я не слышал, сказал Кавальканти, чтобы где-нибудь, кроме озера Фусаро, водились миноги таких размеров.
Так оно и есть: одна прибыла с Волги, а другая с озера Фусаро.
Не может быть! воскликнули все гости в один голос.
Вот это и доставляет мне удовольствие, сказал Монте-Кристо. Я, как Нерон, cupitor impossibilium[1]; ведь вы тоже испытываете удовольствие; эти рыбы, которые на самом деле, может быть, и хуже, чем окунь или лосось, покажутся вам сейчас восхитительными, и все потому, что вам казалось невозможным их достать, а между тем вот они.
Но каким образом удалось доставить этих рыб в Париж?
Нет ничего проще. Их привезли в больших бочках, из которых одна выложена речными травами и камышом, а другая тростником и озерными растениями; их поместили в специально построенные фургоны; стерлядь прожила так двенадцать дней, а минога восемь, и обе они были живехоньки, когда попали в руки моего повара, который уморил одну в молоке, а другую в вине. Вы не верите, Данглар?
Во всяком случае, позволяю себе сомневаться, ответил Данглар со своей натянутой улыбкой.
Батистен, сказал Монте-Кристо, велите принести сюда вторую стерлядь и вторую миногу, знаете, те, что прибыли в других бочках и еще живы.
Данглар вытаращил глаза; все общество зааплодировало.
Четверо слуг внесли две бочки, выложенные водорослями; в каждой из них трепетала рыба, подобная той, которая была подана к столу.
Но зачем же по две каждого сорта? спросил Данглар.
Потому что одна из них могла заснуть, просто ответил Монте-Кристо.
Вы в самом деле изумительный человек! сказал Данглар. Что бы там ни говорили философы, хорошо быть богатым.
А главное изобретательным, добавила г-жа Данглар.
Это изобретение не мое, баронесса; оно было в ходу у римлян. Плиний сообщает, что из Остии в Рим при помощи нескольких смен рабов, которые несли их на головах, пересылались рыбы из породы тех, которых он называет mulus; судя по их описанию, это дорада. Получить ее живой считалось роскошью еще и потому, что зрелище ее смерти было очень занимательно; засыпая, она несколько раз меняла свой цвет и, подобно
они, в свою очередь, вышли из столовой, он замкнул шествие, улыбаясь так, что, если бы гости поняли значение его улыбки, она привела бы их в гораздо больший ужас, чем та комната, куда они шли.
Действительно, начали с осмотра всего дома: жилых комнат, убранных по-восточному, где диваны и подушки заменяли кровати, а трубки и оружие меблировку; гостиных, увешанных лучшими картинами старых мастеров; будуаров, обитых китайскими тканями изумительной работы, прихотливых оттенков и фантастических рисунков; наконец гости достигли пресловутой комнаты.
В ней не было ничего особенного, если не считать того, что, несмотря на сумерки, она не была освещена и все в ней было ветхое, тогда как остальные комнаты были заново отделаны. Под этим двум причинам она и вправду выглядела мрачно.
Да, здесь в самом деле жутко! воскликнула г-жа де Вильфор.
Госпожа Данглар пыталась что-то пробормотать, но ее слов никто не расслышал.
Гости обменялись кое-какими замечаниями, сводившимися к тому, что в красной комнате действительно есть что-то зловещее.
Не правда ли? сказал Монте-Кристо. Взгляните только, как странно стоит эта кровать, какие мрачные, кровавые обои! А эти два портрета пастелью, потускневшие от сырости! Разве вам не кажется, что их бескровные губы и испуганные глаза говорят: «Мы видели!»
Вильфор стал мертвенно-бледен, г-жа Данглар в изнеможении опустилась на кушетку возле камина.