Ведь ее нужно хорошенько обтереть. Если бы вы видели, как она неслась! Настоящий вихрь!
Еще бы, я думаю, лошадь, стоящая пять тысяч франков! сказал Монте-Кристо тоном отца, говорящего со своим сыном.
Вы о них жалеете? спросил Моррель со своей открытой улыбкой.
Я? Боже меня упаси! ответил граф. Нет. Мне было бы жаль только, если бы лошадь оказалась плоха.
Она так хороша, дорогой граф, что Шато-Рено, первый знаток во Франции, и Дебрэ, пользующийся арабскими конями министерства, гонятся за мной сейчас и, как видите, отстают, а за ними мчатся
жестоко уколол его.
Тогда он вздрогнул и протер глаза, словно просыпаясь от сна.
Барон, сказал ему, улыбаясь, Монте-Крис-то, вам, любителю живописи и обладателю таких прекрасных произведений, я не смею хвалить свои картины. Но все же вот два Хоббемы, Паулюс Поттер, Мирис, два Герарда Доу, Рафаэль, Ван Дейк, Сурбаран и два-три Мурильо, которые достойны быть вам представлены.
Позвольте! сказал Дебрэ. Вот этого Хоббему я узнаю.
В самом деле?
Да, его предлагали Музею.
Там, кажется, нет ни одного Хоббемы? вставил Монте-Кристо.
Нет, и, несмотря на это, Музей отказался его приобрести.
Почему же? спросил Шато-Рено.
Ваша наивность очаровательна. Да потому, что у правительства нет для этого средств.
Прошу прощения! сказал Шато-Рено. Я вот уже восемь лет слышу это каждый день и все еще не могу привыкнуть.
Со временем привыкнете, сказал Дебрэ.
Не думаю, ответил Шато-Рено.
Майор Бартоломео Кавальканти, виконт Андреа Кавальканти! доложил Батистен.
В высоком черном атласном галстуке только что из магазина, гладко выбритый, седоусый, с уверенным взглядом, в майорском мундире, украшенном тремя звездами и пятью крестами, с безукоризненной выправкой старого солдата таким явился майор Бартоломео Кавальканти, уже знакомый нам нежный отец.
Рядом с ним шел виконт Андреа Кавальканти, одетый с иголочки, с улыбкой на губах, точно так же знакомый нам почтительный сын.
Моррель, Дебрэ и Шато-Рено разговаривали между собой; они поглядывали то на отца, то на сына и, естественно, задерживались на этом последнем, тщательнейшим образом изучая его.
Кавальканти! проговорил Дебрэ.
Звучное имя, черт побери! сказал Моррель.
Да, сказал Шато-Рено, это верно. Итальянцы именуют себя хорошо, но одеваются плохо.
Вы придираетесь, Шато-Рено, возразил Дебрэ, его костюм отлично сшит и совсем новый.
Именно это мне и не нравится. У этого господина такой вид, будто он сегодня в первый раз оделся.
Кто такие эти господа? спросил Данглар у графа де Монте-Кристо.
Вы же слышали: Кавальканти.
Это только имя, оно ничего мне не говорит.
Да, вы ведь не разбираетесь в нашей итальянской знати; сказать «Кавальканти» это сказать «вельможа».
Крупное состояние? спросил банкир.
Сказочное.
Что они делают?
Безуспешно стараются его прожить. Кстати, они аккредитованы на ваш банк, они сказали мне это, когда были у меня третьего дня. Я даже ради вас и пригласил их. Я вам их представлю.
Мне кажется, они очень чисто говорят по-французски, сказал Данглар.
Сын воспитывался в каком-то коллеже на юге Франции; я думаю, что в Марселе или его окрестностях. Сейчас он в совершенном восторге.
От чего? спросила баронесса.
От француженок, сударыня. Он непременно хочет жениться на парижанке.
Нечего сказать, остроумно придумал! заявил Данглар, пожимая плечами.
Госпожа Данглар бросила на мужа взгляд, который в другое время предвещал бы бурю; но на этот раз она смолчала.
Барон сегодня как будто в очень мрачном настроении, сказал Монте-Кристо г-же Данглар, уж не хотят ли его сделать министром?
Пока нет, насколько я знаю. Я скорее склонна думать, что он играл на бирже, проиграл и теперь не знает, на ком сорвать досаду.
Господин и госпожа де Вильфор! возгласил Батистен.
Вошли королевский прокурор с супругой.
Вильфор, несмотря на все свое самообладание, был явно взволнован. Пожимая его руку, Монте-Кристо заметил, что она дрожит.
«Положительно, только женщины умеют притворяться», сказал себе Монте-Кристо, глядя на г-жу Данглар, которая улыбалась королевскому прокурору и целовалась с его женой.
После обмена приветствиями граф заметил, что Бертуччо, до того времени занятый в буфетной, проскользнул в маленькую гостиную, смежную с той, в которой находилось общество.
Он вышел к нему.
Что вам нужно, Бертуччо? спросил он.
Ваше сиятельство не сказали мне, сколько будет гостей.
Да, верно.
Сколько приборов?
Сосчитайте сами.
Все уже в сборе, ваше сиятельство?
Да.
Бертуччо заглянул в полуоткрытую дверь.
Монте-Кристо впился в него глазами.
О Боже! воскликнул Бертуччо.
В чем дело? спросил граф.
Эта женщина!.. Эта женщина!..
Которая?
Та, в белом платье и вся в брильянтах блондинка!..
Госпожа Данглар?
Я не знаю, как ее зовут. Но это она,
любопытство гостей, нежели их аппетит. Им был предложен восточный пир, но такой, каким могли быть только пиры арабских волшебниц.
Все плоды четырех стран света, какие только могли свежими и сочными попасть в европейский рог изобилия, громоздились пирамидами в китайских вазах и японских чашах. Редкостные птицы в своем блестящем оперении; исполинские рыбы, простертые на серебряных блюдах; все вина Архипелага, Малой Азии и Южной Африки в дорогих сосудах, чьи причудливые формы, казалось, делали их еще ароматнее, друг за другом, словно на пиру, какие предлагал Апиций своим сотрапезникам, прошли перед взорами этих парижан, считавших, что обед на десять человек, конечно, может обойтись в тысячу луидоров, но только при условии, если, подобно Клеопатре, глотать жемчужины или же, подобно Лоренцо Медичи, пить расплавленное золото.