Оттенки распирали тьму, толкались, лезли в глаза да успокойтесь вы! уплотнялись, рисуя неясные, зыбкие очертания. Очертания складывались несмело, менялись, потом рисовали новые оттенки: черно-багровый, черно-серый, черно-бурый, аспидно-синий
Вблизи очертания обрели еще и ощущения.
Неровные, свинцово-черные нагромождения потрескавшиеся от времени валуны, об один ушиб лодыжку, крошатся под пальцами, карабкаться на них неудобно. Жжено-серое с коричневым, шершавое, большое древесные стволы, лежат, рассыпавшись, набросаны в беспорядке, приходится обходить. Жирно-черное, густо булькнуло под ногой лужа вонючей жижи.
Чем дольше я учился видеть заново, тем больше давило ощущение бесконечности окружающего пространства, утроба отца не казалась больше тесной клеткой лабиринт, чертоги
Беспредельная свалка.
Ты внутри времени. Думаешь, оно поглотило только тебя одного?
Вовремя это она за плечами. Аж подскочил на месте, оступился на чем-то мягком, размазанном и полетел в интересно звякнувшую груду. Ругнулся словцом, каким отец обычно поминал меня, вылезая из кучи когда-то острых, а теперь затупленных штук. Прищурился попытался ловить оттенки
Чернота бронзы она снилась мне и прозелень времени. Я знаю, что вот это длинное, с острым, но выщербленным наконечником копье, а вот поломанные стрелы лежат, затупленный нож, неудачно скованный меч
Как в него это все поместилось?!
Твой отец Повелитель Времени. Когда он поглотил тебя, ты оказался в месте, куда уходит все, что попадает между его жерновами.
Чьи-то кости осели под босыми ногами в пыль. Оно и видно попали между жерновами.
Я, значит, сейчас не у Крона в утробе.
Да и нет, маленький Кронид.
Бывает, чтобы сразу и да, и нет?
Когда она так смеется дует в макушку легким ветерком превосходства то хочется заехать ей в нос. Только где он этот нос у Судьбы, кто его видел?!
Только так и бывает, невидимка Ты в его утробе. Ты можешь разбежаться и удариться в ее стенки. Ты можешь сидеть в душном, узком мешке. И ты в бесконечном
лабиринте Времени. Ты можешь бродить здесь столетия. Можешь открыть длину переходов, и ширину коридоров, и тысячи вещей, которые пожрало время.
От чего это зависит?
От твоего желания.
Нынче ей было весело. Подпрыгивала, что ли, у меня за спиной. Дразнилась частыми, мелкими смешками думать мешала.
А не все равно, чего я тут хочу? Меня съели.
Ты сын Крона и Реи. Ты внук Урана и Геи. Ты правнук Хаоса. С твоими желаниями, невидимка, придется считаться кому угодно.
И тебе?
А как ты думаешь?
И залилась во весь голос аж камни недалекие гулом откликнулись.
Хотеть чего-то странно. Будто в чужую кожу влез. Знаю как не хотеть, это привычно, это я помню. Не хотел быть здесь. Не хотел, чтобы звучал тот голос, который все набивался со сказкой.
Хочу я вернуться, где был раньше? В отцовской утробе можно хоть пару раз на стенки броситься довести до икоты старую заразу. Здесь простор, хлам, оттенки
Пару вечностей можно побродить, а там посмотрим.
Наверное, здесь можно было бродить три тысячи вечностей даже если бы я не возвращался время от времени в отцовскую утробу. О себе напомнить. Довести Крона до памятной изжоги, прислушаться к проклятиям извне ага, скверный характер, а ты представь, в кого я, папенька! закрыть глаза и провалиться в извилистый беспростветный лабиринт с непредсказуемыми изгибами, изменчивыми стенами, неразличимым верхом. Над головой всегда колыхалась густая тьма, не желавшая прорастать оттенками, а стены были разные на ощупь: то жаркие, упругие, пульсирующе-живые, то каменные, ползущие осыпью под пальцами, то будто кованые, с острыми скобками. Повороты, закоулки, тупики; ровные коридоры обманчиво уверенно уводят вдаль; пойдешь, а коридор не кончается, и камни под ноги попадаются все те же; так вот и идешь, пока не брякнешься носом в камни от усталости; поднимешься а ты на том же месте, где начинал путь. Частью коридоры были пустыми, частью в них встречалось хламье, которым питается время: волосы или нити, гнилые плоды, окаменевшие мертвые стволы, камни из жилищ и жертвенников, тела животных, а когда и только кости; миски, иглы, расщепленные инструменты, украшения вроде бус; шкуры, кубки, изорванные, поеденные насекомыми ткани время хватало все подряд, охотно сваливало в кучи и хоронило внутри себя, и я бродил по этому великому могильнику ощупью и по запахам, расквашивая нос, раздирая колени, разрезая ладони, пока оттенки не договорились и не начали приходить чаще, пока острый лист, торчащий из темноты, не стал ущербным острием копья, а мягкая, теплая масса не превратилась в кучу перепревших фруктов.
Пока я не стал отличать и видеть стены, стволы, поломанные кресла, искалеченные очаги, оскалы черепов
Вот ее я не мог увидеть а может, не хотел, даже когда навострился смотреть по-новому. А она уверяла, что не может увидеть меня Аид-невидимка!
Интересно, чего это она со мной разговаривает?
А тебе кроме меня и слушать-то некого, и этот ее смешок, похожий на зарницу. Или не на зарницу, а мне просто сравнивать не с чем. Пока что.
Пока что?
Пока что, посмаковала каждый звук, раскатила языком.