Теперь еще эта поездка одна из многих. И не перестающее стучать в горле «будет».
Четверка легко втащила колесницу на Олимп, и я шагнул на землю уже у бывшего отцовского дворца а теперь дворца Кронидов.
В коридорах стало гораздо уютнее: постаралась Гестия. Тепло дома дышало из грубо отесанных камней, заставляло расслабляться плечи.
«К морю бы? наивно подсказало тело. На часок. В бухточку, к Левке, а? Так, посмотреть, что там переменилось»
Я т-тебе! Представил черные куски крайней плоти Урана, которые видел, пока путешествовал замечательное действие отрезвления. Ты кто? Посейдон? Зевс? «У нас война, пошли по нимфам»? Ну, и нечего.
Вокруг было не продохнуть от цветов. Когда я уходил, зелени в этих стенах было меньше. Деметра точно Деметра, она как-то нашла общий язык с матерью-Геей и последние два года отравляла все покои своими благоухающими детищами. Персики из стен не спорю, весьма кстати, но эта проклятая зелень эти одуряющие ароматы
Зелень чуть колыхалась: там явно скрывались какие-то нимфочки, которые явились на поклон вскоре после того, как мы обосновались здесь и в округе разнеслась весть об отступлении Крона. Полный сдавленного ужаса шепот сопровождал каждый мой шаг.
Это суровый брат Зевса, Аид
Молчите, сестры хуже будет
Он страшен в гневе
Он и без гнева страшен
Да? А мне кажется, вполне так себе ничего.
Молчи, дура!
Согласен. Дура. И молчи. А еще лучше бы не молчи, а говори по делу. Почему коридоры выглядят настолько неживыми?
Сатир выскочил на меня из-за угла неожиданно. Молоденький, почти без рожек, с кудрявой каштановой головой и белыми от испуга глазами или они белыми стали, когда он меня увидел?
Б-бе-е-е заикнулся сатир. Н-не надо и м-меня
И грохнулся без сознания, звонко цокнув копытами.
Крон побери.
Знаю, что о мрачном братце Зевса Аиде слагают легенды (а мое неумение уживаться, кажись, даже нереиды в песнях прославляли), но чтобы вот так от одного моего вида!
Гестия была у себя в покоях: выглянула, когда я позвал ее, перекидывая огонек с ладони на ладонь. За ее спиной красовалось буйное хитросплетение цветов и каких-то душистых трав: на Деметру, кажется, что-то накатило, Хаос не приведи если мои покои выглядят так же.
Радуйся, брат, расцвела сестра. Тебя долго не было.
Хлопнула ладошками, пряча огонек, и повисла у меня на шее. Не изменилась ничуть и ничуть не подросла: вид бога определяет его внутренняя сущность. Я отстранился, глядя в искристые глаза:
«Что тут творится? Где все?»
«Боятся, наверное, не смутилась Гестия. Только кто-то насовсем убежал, кто-то прячется, а кто-то в большом зале боится, со всеми. Понимаешь, ведь ее съели».
«Кого?»
«Метиду».
Еще не легче.
«Кто?!»
А-а брат! Мне сказали, вернулся, вот и хорошо!
Посейдон облапил за плечи так, что вырываться пришлось изо всех сил. И скалозубить начал сразу, как увидел:
И сразу к Гестии чегой-то побежал, соскучился, а? Она вот тоже спрашивала, когда, мол, брат а больше никто, то есть, я хотел сказать у самих такое То ли наследство это, то ли проклятие, то ли он сам так Пророчество, понимаешь Чтоб его! рявкнул, полыхнув глазами. Стены дрогнули, зелень обвяла и местами отвалилась, но усталому богу такие крики как птичье пение. Понимаешь ли, если сын родится свергнет отца! Ничего не напоминает, а? А дуру эту которая ему напророчила вот кого б сожрать, он понизил голос, хотя, как-никак, понимаешь, Фемида ого, какая баба. Деметра ей и то слово не поперек, только зубами скрипит. Да, правду сказать, я Метиду сам-то не особо долюбливал ну, ревнивая, хотя умная, конечно, но зачем же жрать-то? Скинул в Тартар и делов. Так вот и сидим, боятся все, он наглядно изобразил, как боятся, никто понятия не имеет, что делать. А он хмурый, как как отец, когда нас, стало быть, выплевывал. Сидитсам, вроде, не знает, что делать, за голову держится, а к нему все подступиться опасаются, победитель Крона все ж таки Мне и то как-то он поежился. Кто сбежал, кто нет позастывали. Да сам увидишь.
Давно?
С ночи сидим. Я к нему с вестями, а он вон какой.
Ты сегодня вернулся?
Вернулся с неделю, ну, пока отдохнул с дороги малость приустал с этими тельхинами потом то до се да и тебя дожидался обговорить.
Ясно. Опять, значит, по нереидам бегал, кровь разгонял.
В зале царили тишина и смятение. И цветы. Омерзительные, разных окрасок, крупные, с кулак, свисающие со стен, покрывающие пол, отчего он казался отвратительно мягким, перевитые игривой зеленью этот источающий нежно-убийственное благоухание ковер странно сочетался с общими настроениями.
Нимфы тряслись, как в лихорадке, пытаясь прикрыться стеблями растений, которые были сорваны здесь же. Из углов слышался дробный стук копытцев сатиров донельзя жалобный. Несколько молодых титанов и титанид старались держаться ближе к стенам пещеры, хариты и музы меняли томные позы ужаса одна лучше
другой Деметра замерла в неподвижности, не соображая, что стоит слишком близко к центру зала. Божества мелких речушек, озер и гор позамирали, словно птички, увидевшие змею с разинутой пастью.
Посреди зала восседал Зевс и подчеркнуто страдал, обхватив голову руками. Глаза у Кроноборца были мутными и осмысленными лишь наполовину. Ноги раскинуты. На лице странно смущенное выражение: будто ждет от окружающих каких-то деяний то ли порицания, то ли сочувствия и теперь не понимает, почему нет ни того, ни другого.