Улыбаться менее широко мне Гелиос не стал даже после того, как понял, что я слышал их разговор.
Невидимка, и тяжелой ладонью по плечу, как всегда в знак приветствия. Вот как раз речь и была что ж нам с твоей упряжкой делать?
С упряжкой долгое время было худо: те крылатые кони, которые так отчаянно ластились к Посейдону, хрипели и пытались цапнуть меня, если я делал в их сторону хоть лишний шаг. Я не говорю уж о Беле, Лампе, Пирое и Бронте к этой возящей солнце четверке я попросту не приближался. Они ненавидели меня, как я яркий свет.
С другими дела обстояли ненамного лучше: в конюшнях Солнцеликого было достаточно лошадей, и почти каждая пара заставила меня вспахать колесницей и носом землю.
Ну-ка, глянем он обожал проводить время в конюшнях и тащил нас туда при первой возможности, а с тех пор как ожеребилась Бронта, показ ее потомства всегда сопутствовал нашим визитам. Вот Иао глаза видишь огненные? Понесет так понесет. Крылья пощупай. Вырастет размах будет на пол-Урана. Сотер вот он поспокойнее как, уже цапнул? А я-то думал, он к тебе привык. Абраксас эгей, Посейдон, ну-ка успокой его, нрав у него как у твоего брата да не у тебя, Аид, у кроноборца нашего: если уж решит с кем разделаться так до конца. Эой божественный жеребец, навоз и тот амброзией отдает, только вот хитрущий и тебя, кажется, невзлюбил.
Со многими так.
Это он лесть любит. Чтобы ласково с ним говорили, гладили, ласкали ну, а ты да.
А в том стойле? я кивнул туда, где раньше было тихо, а теперь оттуда доносилось хрипение и ржание притом, стойло явственно ходило ходуном.
Стеропа принесла, Гелиос, помрачнев на миг, кивнул на другое стойло, откуда высовывалась лукавая и чуть виноватая морда крылатой кобылы. И где так летала непонятно, а только вляпалась в Уранову кровь, а это сам понимаешь
Я понимал. Плодородную силу этой крови мы узнали, когда толпы нимф и наяд препроводили на Олимп рожденное из пены божество, которое заявило, что оно любовь. Златоволосая любовь оказалась шумной, смешливой, мгновенно заставила позеленеть с лица Деметру и окончательно скиснуть Метиду а еще встретила мое появление кратким, но выразительным «Бррр».
Понесла, говорил Гелиос по пути к обширному, сработанному из железного дуба стойлу. Наплодила шестерых ублюдков: двое друг друга сожрали, а остальные четверо как-то договорились. Посейдон, выйди-ка вперед, на тебя не кинутся. В одном стойле держу, отпускать покалечат кого-нибудь, убивать не могу ну, сам понимаешь. Думал, может, сожрут они друг друга совсем, нет, вместо этого вымахали за год а, так вы же год у меня и не были? Ну, глядите!
И легко сдвинул перегородку, которая закрывала это стойло от остальных.
Красавцы! охнул Посейдон, и в воздухе тут же клацнули мощные челюсти. Что-то, скрытое от меня плечами брата, пыталось брата поприветствовать не лучшим образом. Посейдон отступил на шаг, и восемь горящих глаз уперлось в меня. Четыре лоснящиеся морды зафыркали и захрапели, оскаливая молодые зубы. «Ублюдки» еще не вошли в самый расцвет лошадиных сил, но мощные мускулистые спины, тонкие породистые ноги, крутые шеи, блестящие гривы
Вся четверка блестела, будто была отлита из черной смолы. Не были черными разве что зубы которые лязгали в опасной близости от моего лица.
Я смотрел. Молча. Одна пара глаз против четырех. Горячее дыхание того, что чуть было не укусил Посейдона, обожгло щеку, еще раз лязгнуло над самым ухом. Тогда неспешно поднял кулак.
Ласка им точно была не нужна слишком горды, чтобы принять ее. Зато силу они понимали.
Ну, так я и думал, вздохнул Гелиос, когда самый высокий ткнулся мягкими губами мне в плечо. Масть признали. В моей колеснице идти не хотели, а в черной и с таким возницей пойдут. Двух берешь?
Я помотал головой: выбери пару и тебе этого не простят. Лошадиные глаза тоже могут быть говорящими.
Так и думал, повторил Солнцеликий. Ты учти крыльев у них нет. А носятся будто есть. Раз выпустил всем двором загонять пришлось
И точно, носятся они на загляденье несутся, далеко опережая колесницу Гелиоса, неспешно выезжающую в небо. После двух дней пути не касаясь копытами земли, норовисто всхрапывая, будто от избытка сил, делая вид, что чересчур уж застоялись
Будет, четверка. Вы устали, не могли не устать, я тоже, и то, что Олимп, а значит, отдых в двух шагах, почти вызывает улыбку.
Если бы за эти годы я не отучился улыбаться окончательно.
Ты не помнишь, Аластор? Никтей? Когда успели пройти годы? Их словно смыло невидимым потоком, и я уверен, что не обошлось без происков отца: он превратил свое нынешнее убежище, гору Офрис, в крепость, он окружил себя союзниками и осмеливается править, а мы
Что мы? Мы лишь немного улучшили интерьеры Олимпа.
Когда я говорю об этом, меня называют брюзгой.
Все-таки неужели пятьдесят с хвостиком? Это сколько же раз всходил-нисходил Гелиос, а я почти ничего об этих годах и не помню: сперва привыкал потом какие-то мелкие заботы, союзники, поездки, переговоры, стычки с кентаврами, стычки с титанами, какой-то божок пытался обесчестить Гестию прямо на пиру, спасибо вовремя заорал чей-то осел Помню явление Афродиты мельком кутерьму, когда на Олимпе нежданно-негаданно объявились Мойры, которые, оказывается, до нас тут были помню, что та ну, Рея начала скатываться в безумие, и меня послали ее искать, это отняло годы. И ведь зря послали: только увидев меня, она сошла с ума окончательно, кинулась в волны Океана с пронзительным криком: я знал, кого она во мне видит Потом были долгие переговоры с Океаном, и теперь Рея где-то на краю света скитается под присмотром подруги-Фетиды.