Я ставлю на небо, прошептал младший, и зарница осветила его улыбающееся лицо. Оно поглотит ее первым, увлечет в вихрь и закружит в нем.
Я ставлю на море, волосы Посейдона взвивались в таком же сумасшествии, как и волны, а страсть азарта осветила лицо лучше зарницы. Гляньте, как оно хлещет наотмашь. Оно возьмет добычу первой.
Выбившаяся из сил птица забирала то вверх, то вниз, белые перья летели по воздуху, тонули в море, терялись в тучах
Я
Налетел ветер, хлестнул в лицо, пожирая готовые вырваться слова. Сорвал их с губ, взметнул в небо, донес неверными отзвуками бури:
ставлю на смерть. Она возьмет свое, через небо ли, через море неважно.
Можете поверить: я знаком со смертью лично.
Вдруг пришло в голову: почему никто из нас не поставил на птицу, которая так отважно бросилась против двух стихий, не уступая ни одной из них? Сейчас, по прошествии многих веков, я помню отчетливо: мелькнула такая мысль.
Но боги предпочитают выигрывать, а не надеяться, а здесь конец был слишком предсказуемым.
Мы не успели увидеть, которая из двух стихий: подвели даже зоркие глаза Зевса. Просто птица словно споткнулась в воздухе, подломились измученные крылья и мелькнула за пернатой спиной едва приметная тень какого-то птичьего Таната а потом море и небо сомкнулись, и не понять было, кому достался заветный трофей.
Мы все втроем знали кому.
И все втроем ничего не хотели говорить по этому поводу.
У нас, у всех троих, была другая тема более важная.
Войне быть! твердо сказал Зевс, и сердце угодливо поддакнуло: «Будет. Будет». Кроноборец понизил голос и договорил: Но я пойду на нее лишь на одном условии: если и мои братья тоже вступят в войну. Готовы ли вы выступить против отца вместе со мной?
И он еще спрашивает! хохот Посейдона смешался с хохотом бури, но Зевс смотрел на меня впиваясь в душу взглядом, и взгляд был похож на материнский. «Ты так похож на него говорил взгляд. Так готов ли ты старший, первенец, наследник готов ли ты?»
Да, сказал я.
Сегодня там, на берегу, я был скалой в объятиях у моря. Сегодня, говоря это «да», я опять скала, каждый звук которой твердыня
Да, Крон никого не поглотит больше. Да, он больше не будет безумствовать, истребляя целые народы. Да, я отверг нашу мать, но это ничего не значит: сироты тоже могут сражаться до конца, мне будет только легче Да, младший. Да.
Я готов драться под твоим руководством и не посягну на него, если ты об этом хотел спросить. Я воин не полководец. Руководить нами должен тот, на кого уже указал перст Ананки оживший смысл, предназначение и предсказание Да.
Три юных бога стоят над бурей, на обрыве между небом и морем, и грядущая война властно выстукивает свой клич по скалам: «Будет. Будет. Будет». Три юных бога согласно кивают этому стуку и произносят только одно слово один за другим.
Младший светятся волосы зарницами, пойманными в черные кольца кудрей, лицо тоже светится, готов лететь
в битву:
Клятва!
Средний ожерелье из водорослей и цветов на шее, вскидывает руки, весь томясь от необузданной мощи:
Клятва!!!
Старший мрак волос не отсвечивает зарницами, а кипит вокруг потемневшего лица, холодный изгиб почти отсутствующих губ не желает размыкаться, потом, очень медленно, губы образуют узкую щель
Клятва.
[1] Гиматий плащ из плотной ткани, как мужская, так и женская верхняя одежда. Носился поверх хитона.
Сказание 3. О первой попытке
Свое падение я славлю и пою
В. Брюсов
Не терплю сказаний. Они отдают на языке старьем. Пылью.
Отцовской темницей лабиринтами времени.
Истерзанные, изуродованные выплодки Мнемозины-памяти, наполненные тем, что люди принимают за божественное величие. Ковырни такую песнь ну, хоть о том, как родилась из головы Зевса его мудрая дочь Афина и откуда что возьмется:
Слушай, Аид давай всем скажем, что это ты? Ну, по голове ему
Отстань.
Да ведь получится заглядение: придумаем, что Зевс тебя разозлил, а ты хватанул секиру, да и
Отстань.
Брат, вот а если сказать, что это сын?
Что сын?!
Сын по голове его лабриссой?
Сбрось ты этого аэда с Олимпа, и дело с концом!
Так ведь неудобно как-то. Если б хоть со зла или спьяну, а то брат же родной! А если он так и останется с башкой напополам? Скажут изуродовал кроноборца!
Могу тебе для симметрии тоже напополам. Если не отстанешь.
Посейдон, помнится, чуть секиру в узел не завязал от волнения. Гестия от скуки подожгла себе подол, а Деметра вырастила из стен два новых вида цветов. Кто помнит об этом? Помнят ли они сами, или и их память нынче подернута звуками аэдской лиры? И не останутся ли от нас только эти звуки? Песни?
Словно отбеленное, а потом выкрашенное заново и расшитое драгоценными нитями полотно.
Ни пятнышка грязи. Уже великое, уже не живое
Я скажу тебе правду, Мнемозина.
Только не смей смотреть на меня глазами аэда.
Новое созвездие над головой Жертвенник полиняло и начало выцветать, предвещая рассвет. Колесница шла по дикому вереску, летела лугами, четверка в упряжи перебирала ногами так, будто и не было многотрудного пути: мне приходилось натягивать вожжи, чтобы Никтей не рвался вслед за своей уходящей тезкой[1], окриком усмирять коренника Эфона, который норовил цапнуть Аластора тот бы в долгу не остался. Орфней вел себя подозрительно покладисто, а значит наверняка что-то замышлял: с первого дня в упряжи кони взялись яростно оправдывать собственные имена[2].