Как твое имя?
Левка.
Приятно смотреть на ее улыбку припухшие кораллы губ открывают мелкий жемчуг.
Я
Быть Невидимкой не хотелось. У остальных имена как имена: Зевс, Посейдон, прозвища вот появляться начали
А я сатирам на смех. Назовешься разъясняй потом, почему Невидимка.
Тихий серебристый смех, ладошка оглаживает лоб и щеки.
Тебе не нужно называть себя. Я знаю, кто ты, это для меня неважно. Важны твои плечи, глаза какие у тебя глаза! твои губы Хочешь, я буду называть тебя «милый»?
Деметра или Гера сказали бы, что это слово подходит мне меньше, чем Танату. Или с отцом бы сравнили?
Странное дело, здесь, на морском берегу, все остальное помнилось, но отдалялось по времени и умалялось по важности. И гримасы Геры становились забавными где теперь та Гера? И гневные взвизги Деметры почти не вспоминались, а война что война?
Война будет. Будет.
Ну и пусть себе будет.
Называй, как тебе захочется.
Удивительно было смотреть в ее глаза: словно входишь в неглубокую лагуну, насквозь пронизанную светом. Слова привычно отбрасывались, опадали ненужной шелухой, оставались ее глаза, мои глаза и обнаженные смыслы меж взглядами.
«Тебе нравится, милый? Нравится наше море? Здесь песок, волны и скалы, и песчаные откосы, и рощи неподалеку, здесь смешалась вся красота, какую только можно отыскать в мире. Взгляни: вон там небо смыкается с водой, и кажется, что они обнимают друг друга. Скоро появятся звезды, и волны начнут жадно ловить свет Селены-луны: она награждает их по ночам своим сиянием. Ночами мы поем, качаясь на высоких волнах. Ты придешь послушать? Ты придешь придешь сюда еще?»
«Да. Я приду».
«Это хорошо. Я видела, как сестры смотрели на тебя: они с радостью одарят тебя своими поцелуями, ласками Приходи к ним, они ведь так прекрасны. Приходи просто так, повидать море, а я буду ждать, чтобы хотя бы увидеть твои следы на песке».
«Я приду. К тебе, если захочешь».
«Я буду ждать одного тебя, если даже ты не попросишь об этом»
Волны ударяли в берег все тяжелее, бросались на него с размаху, будто ревновали к буйному веселью Посейдона и нереид. Я приподнялся и сел, глядя в небо: там густели, закрывая колесницу Гелиоса, черные тучи, пухли, насыщаясь густой небесной синевой, желая проглотить все вокруг
«Ты уходишь, милый?»
Она не боялась бури, и глаза ее оставались лагуной, наполненной бирюзовой водой: в них не отражалось хмурое небо, только легкая обида и окончание вопроса.
«как, уже?»
«Ухожу, но еще не сейчас», море кидается на скалы все неистовее, и у нас достаточно времени, чтобы приспособиться к этому ритму.
Я море, ты скалы не останавливайся, только не останавливайся
Все же пришлось уйти когда буря разыгралась не на шутку и остальные нереиды поспешили скрыться в морских глубинах. Левка поспешила к сестрам, а я побрел к братьям, с непривычки увязая в песке, выпутывая из волос белые цветы со сладким запахом остатки ее венка
Посейдон отыскался первым: в ожерелье из цветов и морских водорослей и разочарованный донельзя.
Что ты сделаешь с этими бурями, проворчал. Могли б всю ночь тут пробыть, а теперь они раньше полуночи не вернутся это если утихнет. Пошли младшего поищем? Нимфы, небось, тоже подались в свою рощу
Ветер, холодный, колючий, хлестнул по обнаженным плечам, удивился: «Не больно?» и разошелся вовсю, вздыбливая громады волн, швыряя их в небо. Соленые брызги летели отовсюду: объятия моря и неба переплавились в борцовскую схватку. Потемнело так, будто Нюкта-ночь уже набросила на небо покрывало, на самом деле она его только встряхивала, ожидая восхода Селены-луны. Но и та не спешила
сменять Гелиоса, понимая, что все равно никто не увидит ее из-за черных туч.
Зевс нашелся сам.
Я опасался, что он начнет приставать с вопросами, вроде: «Ну, ты своего-то не упустил с той нереидой? И как оно?» Посейдон меня уже успел измучить. Но младший замахал руками и выкрикнул звонко:
Идемте смотреть бурю!
Обрыв был в двух сотнях шагов, подняться легче легкого, а глянешь вниз как в кипящий котел заглядываешь. Все как на ладони: беснующееся море, жалящее молниями небо, пена безумия волн, взлетающие на них нереиды самые смелые ветер прямо в лицо, рвет волосы
Младший подставил буре щеки с довольной улыбкой, будто под поцелуи красавицы-нимфы. Он наслаждался штормом, тот был созвучен беспокойству, которое постоянно жило в самом Зевсе; он находил в реве волн песню, в бесчинстве моря и неба красоту, в отблеске зарниц особую прелесть.
Посейдон же сливался с бурей и ее страстями: слишком яркий, чтобы просто наблюдать со стороны и молча. «Давай! вскрикивал он. Смотри, какой вал! Охо-хо, вот разошлись-то, шалуны!»
Я встречал налетевшую непогоду, как умел: с закрытым ртом и чуть наклоненной головой, я не желал любоваться ураганом или сливаться с ним; я желал только быть сам по себе, и чтобы он был сам по себе.
Я не бросал вызова и не собирался отступать, просто стоял, считая тугие удары ветра, которые вдруг начали напоминать удары собственного сердца.
Будет, будет, будет
Смотрите! вскрикнул Зевс, поднимая руку и показывая на белую птицу, волей ее птичьей судьбы попавшую между гневным морем и яростным небом, взмахивающую крыльями на тонкой грани двух стихий, которые одинаково хотели ее поглотить, не деля добычу.