Кажется, в этих словах Зевса крылся какой-то вопрос, но я на него не ответил из угла.
Бродил по коридорам распугивая посланцев, мрачной тенью, в хитоне из небеленого сукна и черном гиматии[1], обнимавшем за плечи, словно привычная темнота. Выходил на задний двор по ночам, когда острие солнца не убивало глаза, ловил ветер и смотрел на звезды.
Ничего такие, красивые. Почти как в снах.
Первое время на меня набрасывались. Подкарауливали за углами. Куда бы ни пошел, преследовал шепот: «Старший Кронид» и через вскоре за мной уже следовала толпа сатиров, нимф, цокотали копытами какие-то кентавры Закидывали глупыми вопросами. Красотки строили непонятные гримасы и зазывающе куда-то подмигивали. Окружали, душили запахом своих тел, глушили голосами я раскидывал всех по сторонам, не различая мужчин и женщин, уползал в свой угол и сидел там не являясь на пиры или трапезы, не являясь вообще никуда, желая только, чтобы от меня отстали. Отвечал односложно или не отвечал вовсе. Не участвовал в соревнованиях по борьбе, стрельбе из лука, не дрался на мечах
Впрочем, нет, было раз.
Двое перепивших кентавров перегородили мне ночью дорогу в коридоре и предложили присоединиться. У одного рыдала перекинутая через спину нимфа в разодранных одеждах умоляла о помощи. Вернее, она молила: «Господин, запрети им прикажи им!» Так или иначе, я наплевал на обе просьбы и взглядом (говорили, что он у меня выразительный, тогда как лицо нет) попросил человекоконей посторониться.
Они не услышали куда им! и пьяно заржали, перекидываясь шуточками по поводу моих излишне длинных волос и излишне темных одежд. Слыхали, мол,
старший Кронид бабами не интересуется? Так он же сам баба ни дать ни взять! А знаете, почему его папка проглотил? Просто как увидел такого убогого ну, куда ж его еще
От запаха вина, конского пота, от пронзительного плача нимфы затрещала голова. Я развернулся и собрался было вернуться другим путем, но фраза: «А что, Крониды все трусоваты?» меня остановила.
Один из них вынул меч то ли испугавшись моего взгляда, то ли решив побахвалиться. Спросил, видел ли я такое в своей шкатулке с вышивкой. Спросил, не боюсь ли я щекотки.
Опустил, с красивым свистом разрезая воздух.
Когда меч опустился, я уже стоял справа от его руки. Вывернул запястье слегка. Потом движение клинком, шаг, еще движение.
С тем, который хрипел, я покончил третьим ударом, скользнувшим по горлу, заметив про себя, что меч не поет в руках, как Танатов. Швырнул клинок на пол. Убрал ногу подальше от алых брызг.
Нимфа, давясь стынущим в горле криком, попятилась от меня по полу по-крабьи.
Танат, услышал я задушенный, безумный шепот. Танат Жестокосердный
Всего лишь его ученик.
Не взглянув больше на нее, я вернулся в свои покои. Потом приходил Посейдон, рассказывал, что у Зевса был непростой разговор со старейшиной кентавров: те двое оказались посланцами от каких-то племен. Долго мялся, прежде чем задать явно не свой вопрос.
Разродился.
Почему ты не повелел им? Почему убил?
Я не понял, о чем он спрашивает. Пожал плечами. Жеребец покряхтел и ушел, впуская Гестию Гестия бывала у меня часто
Приносила новости, вроде той, что Гера отбыла в сопровождении какой-то морской титаниды на край света якобы по настояниям жены брата. Метиде, мол, не понравились взгляды, которые Зевс кидает на новоосвобожденную сестру. Взгляды, которые Зевс кидает на Деметру, видимо, пока всех устраивают. А Деметра почти все время проводит в садах, и Гестии приходится кормить ее силой. Кажется, той удалось вырастить какое-то новое растение, при этом она утверждала, что слышит у себя внутри голос Матери-Геи
Аид, сказала она в другой раз. Неужели ты думаешь вечно сидеть в углу и неужели думаешь, что тебе это позволят? Посмотри же у тебя сестры братья. Что толку тосковать о заточении в желудке отца?
Я поднял глаза от кубка с нектаром, позволил себе улыбку редкость, хотя Гестия утверждала, что эта редкость преображает мое лицо.
«Рождаться заново трудно, сестра».
«Ты не видишь смысла, да? Там, в темноте нашим смыслом стало ожидание. А теперь пришел Зевс, и всем нужен другой смысл. У меня он есть согревать. А ты своего не видишь?»
И не слышу. Ни разу с той поры, как мы освободились, из-за плеч со мной не говорила та со смешком, похожим на зарницу
«Я отвык видеть как остальные. Там я различал мельчайшие оттенки тьмы. Здесь меня слепит даже ночь. Мне трудно увидеть смысл».
«Хочешь поищем вместе?»
Мне не нужно было пожимать плечами она могла принять это за согласие.
* * *
Аид, ты же тут? Я знаю, что ты тут! Аид, ну ты же знаешь, что в этой темноте даже я вижу не очень!
Девчачьи щеки Гестии распирало от какого-то сюрприза. От предвкушения, что вот сейчас все-все-все изменится через нее!
Я кашлянул, и она, радостно взвизгнув, кинулась на звук, нарочито зажмурившись и хлопая руками:
А-а-а, поймала-поймала! Не отвертишься, невидимка! А ну-ка, пошли, пошли
Куда?
А вот теперь не скажу. И не куда, а к кому.
К кому?
А не скажу! И не сутулься чего ты горбишься? Вот не скажу, а только посмотрю, как ты будешь улыбаться, мрачный брат!