А нос у него был вздернутым вызывающе смотрел в небо на прекрасном лице, грозя небесам: «Вот я вам! Приду и узнаете!»
Это было то, что я увидел в секунду. Потом опять прикрыл усталые глаза и все, сорвалась молния с места, мелькнули кудри из солнца да синий хитон. Оживший смысл кинулся поднимать Деметру, и звонкое: «Радуйся, красавица!» едва не раскололо мой бедный череп напополам.
Красавица пыталась стереть с себя желчь и вино в придачу мы все были покрыты какой-то слизью, но спасителя это, видно, не смущало, он обнял ее, пачкая хитон, и продолжил:
Радуйся, сестра! Я Зевс, сын того труса, который сбежал. Наша мать Рея рассказывала мне, что вы томитесь в заточении, и мы с моей женой Метидой придумали, как устроить ваше возвращение.
Худощавая Метида с кисловатым, заумным выражением лица помогала подняться Гере. Посейдон встал сам и расхохотался едва ли не яростно.
Да уж, это было катанье так катанье! и потряс Зевса за плечи. Радуйся, брат, я Посейдон! Как сделано-то было, как сделано! Эх-х, солнышко печет, думал, не увижу вовсе А вот Гестия!
Гестия, во-первых, приземлилась на ноги (непостижимо, как у нее это получилось), во-вторых, почти не заляпалась ни вином, ни желчью. Она подошла к младшему брату и несколько секунд рассматривала его с мечтательной улыбкой. Потом обняла.
Точно такой, каким я тебя представляла, прошептала ликующе.
Я понял: рано или поздно обо мне вспомнят. И если я не найду сил подняться мое знакомство с младшим братом состоится снизу вверх, потому что меня прибило солнцем и звуками к проклятым плитам, я лежу обнаженный и заляпанный дрянью (и хорошо, что не чувствую ее запаха, потому что воздух колет мозг своей свежестью с каждым глотком), а он
А он уже подошел и стоит улыбающийся, с ненавистным солнцем в волосах и улыбке, и протягивает руку.
В Тартар гордость, иначе так и останусь червем на каменных плитах.
Я протянул руку в ответ и позволил себя поднять, но из тени выходить не стал.
Радуйся, брат, голос в ответ на приветствие выходил со скрипом, его забивал обратно в горло острый запах чего-то непривычного (свободы? смысла?). Я Аид.
Потому и стоишь в тени? он не удивился, услышав имя, только заинтересовался.
Долго пробыл там. Непривычно.
Мягко сказано. Воздух отрава, звуки какофония, солнце кажется, оно меня ненавидит почти как я его.
Ну и нужен мне был такой смысл? мелькнуло
мрачно. Лучше б как раньше.
Зевс хлопнул меня по плечу.
Привыкнешь. Время пройдет привыкнешь, и тоном ниже, уже без улыбки. Время придет он поплатится.
И сжал губы затвердел подбородок, превращая лицо в маску величия и твердости. И за юношей с волосами, переплетенными светом, встал призрак предназначения и пророчества тверже гор и сильнее Урана-Неба, кажется, он действительно собрался воевать с Кроном
А пока вам нужно омыться и подкрепиться, спохватился он. Одежды мы с Метидой раздобыли заранее. Ты знаешь вкус нектара?
Я покачал головой. Только что понял: чтобы проделать все нехитрые процедуры, вроде подкрепления, нужно выйти из тени. Ведь когда-то же все равно из нее выходить придется.
Сделал шаг.
И Зевс сделал шаг. Назад. Глядя в мое лицо, которое он наконец смог рассмотреть.
С непонятным выражением, будто смотрел на что-то знакомое и неприятное.
Долго пробыл там? повторил он мои слова, а эхо в ушах раскатило: «Ты старший? Старший?»
Дольше других, проскрипел я, заслоняя лицо от дневного света.
Привыкнешь, повторил он еще раз, подставляя плечо нужно мол, опирайся.
Я не стал. И, кажется, я его тогда не поблагодарил, потому что в голове шумели горные обвалы, а плечи подгибались от тяжести нового мира, он рушился со всех сторон, каждой краской, звуком, запахом, бликом, движением.
И, кажется, он ошибся и я не смог привыкнуть. Может быть, тогда, когда мы покидали открытую трапезную отцовского дворца мне нужно было спросить Зевса, сколько я просидел в животе у отца?
Но говорить казалось свыше любых мучений.
Плетясь за остальными, я окинул прищуром окрестности но ни Таната, ни Гелло нигде не было. Словно их не было вообще.
«Позже», сказал я себе.
Теперь оно у меня было «раньше» и «позже». Появилось время, которое шло как следует, которое можно было считать и тратить.
Ну, я и тратил. Пару лун провел в самом темном углу покоев, какой только нашел: учился дышать и привыкал к шуму. Потом начал высовывать нос на воздух по ночам, только по ночам.
Нектар и амброзию я впервые так и вкусил: в углу. Их принесла сострадательная Гестия: все уверяла, что я даже в темноте выгляжу невозможно худым.
Что такое? расстроилась она, глядя, как я кашляю. Невкусно? Мне так нравится похоже на солнечный свет, только жидкий, правда?
Ага, подтвердил я, захлебываясь в очередном приступе.
Кашлял до тех пор, пока не понял, что нектар может быть любым, каким ты захочешь. Пожелаешь и он вольется в кровь жидкой темнотой, возвращая силы.
Вливался. Возвращал.
Братья забегали изредка: Зевс приносил солнце в волосах, Посейдон раскалял комнату добела раскатами хохота. От них я узнал, что мы сейчас во дворце отца, на горе Олимп. Где сейчас сам отец неизвестно, но молва о том, что он был побежден своим сыном, раскатилась по округе, и теперь вот во дворец стремятся послы от разных народов, племен, а иногда и богов: выяснить, что собираются делать победители.