Ровшан отправился, долго рыскал по скалам и, наконец, дошел до отвесной неприступной скалы, такой, что только богатырю под силу взобраться на нее. Обошел Ровшан скалу со всех сторон и не нашел места, где можно было бы за что-нибудь ухватиться. Снял он тогда с пояса аркан, закинул на скалу и, выбиваясь из сил, вскарабкался на нее. Смотрит, расстилается перед ним такой красоты цветник, что и словами не описать Розы призывают роз, соловьи соловьев. Словно кто-то семидесятью двумя перьями и семидесятью двумя красками нарисовал на вершине этой скалы сад-цветник. Посредине стоит старое развесистое дерево, а под ним Гоша-булаг блестит, точно журавлиное око и струясь, как слеза, превращает все вокруг в молочное озеро. Ровшан ждал наступил вечер, он ждал еще настала ночь. И вот, смотрит он, на востоке зажглась одна звезда, а на западе другая. Звезды эти поднялись и столкнулись прямо над Гоша-булагом, и воды его забурлили и разлились. Белая пена поднялась в рост человека. Ровшан наполнил пеной полную чашу и вылил на себя, а другую выпил. Хотел наполнить в третий раз. Где там, какая пена? Вода в роднике спала и стала чистой и прозрачной. Ударил себя Ровшан по голове, по коленям. Но что поделаешь?.. Горько раскаиваясь, вернулся он с пустой чашей назад, рассказал отцу обо всем, что было.
Вздохнул Алы-киши и сказал:
Исцеление моим очам было в этой пене. А ее-то достать и не удалось.
Если Ровшану и раньше было тяжко, то теперь он места не находил себе от горя. Бил он себя по голове, стеная и каясь, почему сначала выпил сам. Алы-киши сказал:
Сын мой, слезами горю не поможешь. Что было, то было, а что было, то прошло. Верно, мне не суждено еще раз увидеть тебя. Пришло мне время умереть. Теперь слушай, что я хочу сказать тебе.
Ровшан сел около отца.
Дитя мое, начал Алы-киши. Промчится месяц, пройдет год, и имя твое прославится по всему миру, от Востока до Запада. Пена, что ты выпил, даст твоим рукам силу, получишь ты дар слагать песни, и голос твой обретет такую мощь, что перед ним труба самого Исрафила будет подобна жужжанию мухи. Беки, ханы, паши при одном имени твоем падут на колени. Пока ты будешь сидеть на спине Гырата и египетский меч будет у твоего пояса, а сам ты будешь жить в Ченлибеле, никто не сумеет одолеть тебя. Но только в этих краях есть знаменитый разбойник. Зовут его Дели-Гасан. Вот кого берегись. Ступай, отныне будешь ты зваться Кероглу.
Таково было завещание Алы-киши, который, как говорится, подарил свое дыхание лучшему из сыновей.
Похоронив отца около Гоша-булага, Кероглу с того дня остался жить в Ченлибеле.
КЕРОГЛУ И ДЕЛИ-ГАСАН
Эй, послушай, ты что за человек? Что делаешь в этих краях?
Да так, еду путем-дорогой, отвечает ему Кероглу.
А игид так и впился глазами в Гырата:
Где ты взял такого коня?
Это конь мой, ответил Кероглу.
А ну-ка сойди с него, сказал удалец, конь этот мне больше подходит.
Езжай своей дорогой, посоветовал Кероглу. Иначе тебе же будет худо.
Слова эти разгневали игида. Сердито натянул он поводья, так что конь под ним взвился на дыбы. Повернулся он к Кероглу и говорит:
Видно, ты еще не знаешь меня? А если б знал, то прикусил бы язык. Я Дели-Гасан. Кто бы ни проехал по этой дороге, должен платить мне дань.
Кероглу догадался: да ведь это тот самый Дели-Гасан, о котором говорил ему отец.
Еще раз оглядел он молодого удальца и его коня, видит, Дели-Гасан и впрямь настоящий игид.
С того дня, как предал земле прах своего отца, Кероглу все искал этой встречи. Почему бы им не сдружиться и не быть заодно? подумал он, но тут же решил, что это не так просто. Без боя тут не обойтись. Задумался он, как быть. А пока он думал свою думу, Дели-Гасан крикнул ему:
Эй, ты, говорю тебе, слезай с коня! Или настал твой смертный час!
Дели-Гасан, спокойно ответил Кероглу, не кричи, игид действует руками, а не языком.
Послушай, кто ты таков, что так важничаешь передо мной? спросил Дели-Гасан.
Подожди, я тебе скажу кто я, ответил Кероглу и натянул поводья. Конь его взвился так, что камни полетели из-под копыт и высоко пронеслись над головой Дели-Гасана. Окружившие было Кероглу всадники пришли в смятение. Перекинув саз, Кероглу крепко прижал его к груди и запел: