Ты прав,
сказал Адмирал. Успокойся.
Если делу дадут ход, я пропал.
Может быть, сказал Адмирал, может, и так. Ну, а что же Люсьен?
Он этого не ожидал. Он просто отпустил меня, ничего не решив. Потом я все обдумал. Нет, это невозможно. Я не могу подписать.
М-да.
А если бы с тобой так поступили, ты что, промолчал бы? снова яростно закричал штурман. После двадцати четырех налетов на этот проклятый Рур, после всех этих мясорубок, вроде Киля, тебе что, понравилось бы, если б тебе вот так плюнули в морду? Будь еще это вначале ладно, мол, на войне не до сантиментов и мы здесь как раз затем, чтобы рано или поздно дать себя убить, чем больше могил, тем больше славы начальству но после всего! После взлетов среди непролазной грязи и постоянного страха, что по дороге в тебя врежется какой-нибудь болван! После того, как твоих товарищей разносит в щепы над объектом, да и всего остального? Не ожидал я от тебя, добавил он и отвернулся.
Бедняга, сказал Адмирал. Ты еще хлебнешь горя.
Тем хуже.
Впрочем, мне кажется, потягиваясь, сказал Адмирал, мне кажется, тебе наплевать.
Отчасти, ответил штурман, немного помолчав. Отчасти и наплевать.
Ну вот, а еще три дня назад тебе это совсем не было безразлично. Ты был даже очень несчастлив. Что-то изменилось с тех пор?
Нет.
Врешь, сказал Адмирал и, положив руки ему на плечи, приблизил к нему свою физиономию. Давай рассказывай. Думаешь, я тебя не знаю? Нет, старую лису не проведешь!
Да ну, сказал штурман, ничего особенного. Ты угадал. Я встретил девушку. Адмирал просиял.
Вот видишь! Что еще нам нужно для счастья! Славная девочка?
Главное, в ней меньше сложности, чем во мне.
Потому мне и хорошо.
Ну и прекрасно. Ты в этом нуждался. Я тебя знаю, повторил он. Тебе нужно, чтобы тебя любили.
Может быть, тихо ответил штурман. А ты сам понимаешь, что никто здесь, кроме тебя
Ладно, перебил его Адмирал. Все должно устроиться, но как быть с этим тупицей Люсьеном? Я всегда подозревал, что он глуп, но не до такой степени Я с ним поговорю. Потребую, чтобы он оставил тебя в покое. Ты подпишешь определение, если он тут же перед тобой его порвет?
Если порвет, подпишу.
Тогда предоставь мне свободу действий.
Хорошо, сказал штурман. Пока.
Будь осторожен с девочкой, улыбнулся Адмирал. Не проводи у нее все время. Ведь ты под арестом.
Туман плыл над равниной. С трудом можно было различить дубы, цепочкой вытянувшиеся вдоль поля; аэродром, казалось, вымер. Не слышно было ни звука. Летчики двигались в тумане как тени, а вокруг машин суетились люди заливали горючее и осторожно подвешивали бомбы в отсеках.
Штурман вернулся к себе, запер дверь. Дневальный уже закончил уборку и затопил печь; штурман растянулся на постели. Да, женщина и в самом деле славная, он никогда бы не подумал, что все может быть так просто. Он обнял ее, она не сопротивлялась. Штурман уже забыл, какими нежными и крепкими могут быть узы,
связывающие мужчину и женщину. Потушив лампу, словно желая бежать от всякой реальности, он лежал рядом с женщиной на красной кушетке. Она спросила, почему он не пришел раньше.
Потому что боялся.
Боялся? воскликнула она со смехом. Чего? Ты бомбишь Рур и боишься меня?
Все было гораздо сложней. И действительно, совершая вещи трудные и страшные, можно в то же время бояться показать себя смешным или навязчивым.
Разве не видно, когда женщина хочет тебя?
Она сразу стала называть его на «ты» верно, читала много французских романов, и ему это нравилось.
Не знаю, ответил он. Все не так просто. Он рассказал ей, как обошелся с ним командир эскадры, и на душе у него стало легче. Он больше не был одинок на этой земле. Женщина пожалела его и, словно ребенка, заключила в нежную колыбель своих объятий. Он ненадолго заснул, положив голову на ее грудь, такую крохотную, что она казалась даже бесполезной; он начинал надеяться, что нашел наконец прибежище. Потом он встал.
Мне нужно идти.
Теперь он знал ее фамилию и пообещал написать ей или позвонить по телефону. Внешне такая хрупкая, она была сама жизнь и милосердие, и он вспоминал всю ту глубокую и согревающую душу нежность, которую она ему подарила. Отныне командиру эскадры не так просто будет с ним справиться.
Он оделся, а она еще лежала, вытянувшись на кушетке и повернув к нему лицо, озаренное отсветом того, что должно называться любовью; она была похожа на стебель цветка, примятого бурей. Внезапно он склонился к ней, не говоря ни слова, взял ее за плечи и долго смотрел на нее с какой-то растерянной
нежностью.
Что ты? спросила она.
Ничего. Просто смотрю на тебя, чтобы лучше запомнить. Знаешь, добавил он, я ведь до сих пор не разглядел тебя хорошенько. Я хочу знать лицо женщины, которая так добра ко мне. Она опустила ресницы, словно в глаза ей ударил слишком яркий свет.
Ты казался таким печальным в ту ночь, когда пришел во второй раз. Еще печальней, чем в первый раз, когда упал с неба под мои окна.
Он осторожно прикрыл за собой калитку и зашагал прочь. Карусель красных, зеленых и белых самолетных огней кружила над базой, но штурман не испытывал привычной тоски. Он был счастлив. Он подошел взглянуть, не просачивается ли свет из-под двери Адмирала, потом вернулся к себе и лег.