Он остановился у ангара, потом, решив все хорошенько обдумать, принялся расхаживать около него по лужайке, стараясь избегать болтающихся здесь механиков. «Рипо, сказал он себе, ты нарываешься на осложнения». И все же он чувствовал, что поступил правильно. Если взыскание передадут по инстанции, наверху заинтересуются обстоятельствами дела. Англичане дотошны. Они захотят узнать, как все было, почему этот штурман отказался лететь, и неизбежно узнают историю с Ромером. Быть может, они потребуют, чтобы командир эскадры объяснил им, на каком основании он отказал после катастрофы штурману в отпуске, а в этом случае они опять же споткнутся о труп Ромера. В отместку за выговор, который он может получить, командир эскадры все будет валить на штурмана. Нет, дело слишком серьезно. Штурман был прав, потребовав, чтобы было сказано о катастрофе:
тем самым любое обвинение в неповиновении сразу же лишалось всякого основания. С кадровыми военными всегда лучше быть начеку. Они слишком держатся за свои нашивки. И слишком верят в их силу, а поэтому ради спасения своего престижа не колеблясь пожертвуют каким-то там штурманом. Другое дело, если бы командир эскадры замял эту историю. Выпутаться у него была тысяча способов. Он просто мог сказать штурману: «Послушайте, старина. Мы здесь не у себя дома. Не будем выносить сор из избы» Или: «Вы хороший штурман, и до сих пор я мог вас только хвалить. Забудем это» И поставил бы точку. Штурман тоже был бы вполне удовлетворен, если бы историю замяли, но определение, которое может остаться в деле и навсегда ляжет на него позорным пятном, он ни за что не подпишет.
Штурман зашагал дальше и зашел в гараж за велосипедом. Не размышляя, он покатил назад к домикам, чтобы запереться у себя в комнате, но дорогой передумал и направился к Адмиралу.
Адмирал был еще в постели, но уже проснулся; глаза его сверкали. Он приподнялся на подушке.
Привет, штурман! заорал он.
Привет, ответил штурман.
Перед тобой самый блестящий командир экипажа нашей базы, начинающий свой утренний прием после визита в кильский порт.
Вчера вы были в Киле? спросил штурман. Трудно пришлось?
Киль пользовался дурной славой. Правда, в Руре было не легче, пожалуй, даже пострашней, но неизвестно почему в Киле все выглядело более зловещим, а кроме того, летчики не любили этого маршрута, потому что приходилось лететь на небольшой высоте среди туманов Северного моря.
Сволочи, сказал Адмирал, вероятно имея в виду вражеские истребители. Прямо передо мной загорелись и упали две машины. И оба раза я пролетал среди обломков. Я уже решил, что не выскочу, и вспомнил о тебе.
Бедняга, сказал штурман. А как маршрут?
Сносный. Небольшая видимость. Но истребители провожали нас до самой Англии. Знаешь, что я сделал? Все ребята шли, как было предписано приказом, на высоте три тысячи футов и подставляли себя, как утки, но зато с благословения штаба. А я прижал машину к самой воде, и никому не пришло в голову искать меня там. Ну и хохотал же я.
Ты командир что надо.
Послушай, продолжал Адмирал, поеживаясь под одеялом. Когда мы вернулись, я пошел к тебе, но света под дверью не заметил и решил, что ты спишь. Я все-таки тихонько вошел думал дернуть тебя за ноги. Никого. Где ты был? И он ткнул штурмана пальцем.
И ты туда же! закричал штурман. Я жду тебя два дня, а ты приходишь, когда меня нет дома! Я вышел на часок размять ноги:.
Адмирал расхохотался.
Ты называешь это «размять ноги»? Рипо, оказал он, положив ему руку на плечо, ты что-то от меня скрываешь. Я это подозревал тогда, в первый надень, а теперь уверен.
Штурман шагнул к умывальнику. Туалетный прибор Адмирала валялся здесь в полном беспорядке. На полочке скопились старые лезвия, а на кисточке для бритья засохла вчерашняя пена. Штурман взглянул на себя в зеркало. Он был бледен. Его глаза, все его лицо излучали какой-то внутренний свет, и он улыбнулся себе.
Что мне от тебя скрывать? сказал он, переложив одежду, наваленную на стуле. Я вышел пройтись, вот и все. Надоело сидеть взаперти.
Где ты ходил? Вокруг лагеря?
Ну да.
Ты издеваешься надо мной, сказал Адмирал, пожимая плечами. Нехорошо. Я тебе вот что скажу. Ты ходил в дом, куда тебя пустили в ту ночь. И конечно, в этом доме есть девочка. Вот так.
Когда он того хотел. Адмирал умел ломать комедию. Его красное лицо загоралось и угасало попеременно. Он строил гримасы, простирал к штурману руку, прикрывал глаза и выпячивал губы, а шрам его придавал лицу то шутовское, то трагическое выражение.
Послушай
Что?
Штурман уже готов был рассказать Адмиралу обо всем и о том, что ходил в дом к англичанке, и о том, как она стала его любовницей, но передумал.
Что? снова спросил Адмирал.
Люсьен предложил мне подписать определение.
И что?
Я сказал, что подумаю.
Здорово! закричал Адмирал. А какую рожу скроил Люсьен?
Недоволен.
Что там такое в этом определении?
«Отказ от участия в операции со ссылкой на нездоровье, но без обращения к врачу». Что-то в этом роде.
Ну что ж, сказал Адмирал, так примерно и было, правда?
Как! заорал штурман. Ты хочешь, чтобы я подписал подобное определение! Но ведь в нем не все сказано! Нужно объяснить, как это произошло. Перед словом «отказ» добавить: «Выбросившись за четыре дня до этого из гибнувшего самолета» и прочее. Ты прекрасно понимаешь, что без такого упоминания