Через три дня я снова сошел на пустынном перроне на этот раз один. Вещей со мной не было только небольшая сумка, которую я повесил на плечо. Я надел защитную куртку на теплой подстежке, вельветовые штаны и ботинки на ребристой подошве. Так я ничем не выделялся среди местных жителей, одетых серо и небрежно.
Такси на станции не было видно, в этом городишке они не пользовались спросом. Я пересек вокзальную площадь, постоял на остановке автобуса, изучил расписание и маршруты. Туда, где жил Петр, никакой транспорт не ходил. Он меня не встречал я не предупреждал его о своем приезде.
Наконец, удалось уговорить одного местного шофера отвезти меня в горы. Тот долго отнекивался, но, увидев деньги, изумился и больше не возражал. Я и в самом деле заплатил ему щедро, даже по столичным меркам. Здесь на такую сумму он мог существовать несколько месяцев вместе со всей семьей.
По дороге я задал ему несколько вопросов и сразу выяснил, что с Петром он незнаком. Водитель удивлялся, чего ради я еду в такую глушь. К кому? Там никто не живет. Километров за шестьдесят от города есть заброшенная деревенька, но там ютятся только неграмотные старухи да один спившийся мужик. И это все. О Петре он не слыхал и был очень удивлен, когда на горном склоне, вдали от дороги, мелькнул серый домик. Из трубы поднимался дымок, запутываясь в голых ветвях весеннего леса.
Надо же! Воскликнул он. Кто тут живет?
Понятия не имею, ответил я. Мне нужно дальше. К пещерам. Знаете, где это?
Тогда он принял меня за альпиниста и с готовностью поведал о том, что пятью километрами дальше на вершине горы действительно есть несколько разломов. Он знал об этом, потому что прежде туда часто попадали домашние животные козы, коровы и ломали себе ноги. Я как будто услышал треск сломанной лодыжки и прикрыл глаза. Через десять минут попросил остановить машину и указать направление. Расплатился и пошел вверх по склону.
Эта поздняя нищая уральская весна не трогала моего сердца. Рыжая трава, растрепанный кустарник, взлетающие из-под самых ног птицы, запах сосновой смолы, разогретой полуденным солнцем, все это проплывало мимо, вне меня, вне моей цели. Я поднимал глаза и видел на вершине горы черные трещины. Довольно большие, если принять во внимание их удаленность. Я не знал, где именно располагается пещера, как она выглядит. А спросить было некого, разве что Петра. Но он не должен был знать, что я приехал. Не в этот раз.
Через час я был на месте. Водитель не обманул здесь было несколько пещер, причудливо прошивших вершину горы, будто следы от чьих-то гигантских, яростных когтей. Которая из них та я определил легко. В первых двух, самых больших, мне сразу отозвалось эхо, тут же спрятавшись где-то в глубине земли. Я кричал снова и снова, но не слышал ничего, кроме собственного голоса.
Третья пещера заросла у входа кустарником, диким мхом и лишайниками. Она была похожа на разинутый старушечий рот, беззубый и кривой. Я продрался сквозь колючки и, войдя под низкие своды, сразу почуял неладное. Как будто к моим ушам приложили ватные тампоны такая здесь была тишина. Я открыл сумку, и не услышал звука раздвигаемой «молнии». Включил фонарик, направил его на своды, на стены, обозревая обветренный сизый камень. Наконец решился крикнуть И не услышал себя. Я попал, куда хотел. Теперь оставалось только молчать и ждать.
Я осторожно положил сумку на пол и сел на нее. Не хотелось застудить почки, просидев несколько часов на голом камне. Я полагал, что ждать придется довольно долго. Пот медленно застывал на моем лице, хотелось курить, но я не доставал сигарет. Эту тишину нельзя было нарушать, засорять посторонними звуками. Чирканьем зажигалки, шагами, даже учащенным дыханием.
И когда я уже хотел посмотреть на часы, вдруг кое-что услышал.
Это звучало так, будто рядом, в двух шагах от меня, стоял человек и торопливо что-то говорил. Звук был таким ясным и чистым, что я даже подпрыгнул и включил фонарик. Но никого рядом не было. Только голос.
Иди сюда, сказал мужчина. Не Петр. Голос был совсем молодой. Он слегка охрип от сырости или от волнения. Дай фонарь, я хочу рассмотреть
И звук шагов как биение капель пещерной воды о камень. Наверное, тот, кто говорил, постепенно уходил в глубь пещеры, но я-то слышал шаги все яснее, будто он приближался ко мне Наступил на меня Вошел в меня, совпал со мной, медленно продолжал шагать в моем теле
И вдруг тишина.
Я вытер лоб и все-таки достал сигарету. Петр не солгал. Но даже если через много лет кто-то услышит чирканье моей зажигалки, он все равно не узнает, кто именно здесь побывал. Кто сидел тут и ждал. Главное не произносить ни слова, задержать дыхание.
Неожиданно в глубине пещеры раздалось пение. Пели женщины и мужчины, нестройным, заунывным хором. Я прислушался уже без того первобытного ужаса, который испытал вначале. На этот раз звук не удалялся и не приближался, он застрял где-то вдали. Пели, казалось, по-русски, но я почти не мог уловить смысла, хотя слышал все достаточно ясно. Насколько я мог понять, речь шла о некоем белом голубе. Сколько я ни слушал поющих, больше не разобрал ничего. Но сами эти голоса Я понял, что имел в виду Петр, когда говорил о голосах давно умерших людей. Разница между ними и современными была такая же, как между древним и современным правописанием. Столько лишнего и непривычного, что в первый момент ничего не можешь понять.