Только тогда я смог выбраться из-за стола. Толкнул его, расплескав из кружки молоко, недопитое Еленой. Подошел к телу, склонился над ним. Потрогал холодную, чуть влажную щеку, коснулся голубых век, открытой шеи. Губы моей жены были чуть приоткрыты, а на лице как мне показалось застыло выражение испуга. Не смертельного ужаса, а легкого испуга или даже изумления.
Она оступилась, с трудом выговорил Петр, хотя я ни о чем его не спросил. У меня исчез голос. Там, в глубине пещеры, есть трещина, очень опасная. Я давно ее знаю. В темноте можно угодить туда ногой и сломать лодыжку. Мы вошли, осмотрелись, она убедилась, что я говорил правду Потом отошла от меня в дальнюю часть пещеры, стояла там и слушала голоса. Их сегодня было много И тут у меня случайно погас фонарь, а она в это время как раз двинулась дальше. И попала в трещину Ударилась головой о выступ скалы Когда я включил фонарь, она уже умирала. Я ничего не мог сделать, ничего.
Я увез Елену в Москву и похоронил рядом с ее родителями, в одной ограде. Там оставалось еще одно место, но никто не думал, что оно ждет именно Елену. Ее смерть не расследовали, зарегистрировали как несчастный случай в горах, каких случаются десятки. Петр на похороны не приехал. Он прислал из своей глуши телеграмму очень короткую, почти сухую. После ее смерти он больше не смотрел мне в глаза, и мы почти не разговаривали.
Только в начале весны я решился прикоснуться к ее вещам и разобрать их. До этого наша квартира имела такой вид, будто Елена все еще тут жила. На подзеркальнике стояли ее духи, в шкафу висели платья. На полочке в ванной по-прежнему стояли две зубные щетки, ее пудра и крем. После уборки я оставил себе на память только одно голубое платье, ее любимое, и янтарный браслет он был у нее на руке в день гибели. Все остальное решил отвезти к ее сестре. Бумаг у жены было немного все больше письма, поздравительные открытки, театральные программки. Я перебирал эту пачку, выуженную из старой коробки для обуви, и вдруг увидел на одном из конвертов имя Петра. Еще одно письмо, еще Она хранила на самом дне коробки с десяток его писем еще той поры, когда не была моей невестой. Я ничего о них не знал. Немного поколебался, держа в руках потертые конверты. Было видно, что эти письма не раз перечитывали. На одном стоял штемпель с датой нашей с Еленой свадьбы.
Только это письмо я и решился прочесть все-таки, оно уже имело отношение и ко мне. Петр писал, что она совершенно напрасно извиняется перед ним за свой поступок. «Таким простым путем совесть не облегчить, прочитал я фразу в середине письма. Тебе не станет легче, а я все равно не смогу тебя простить. А ты ведь этого хотела?» Далее он желал моей жене семейного счастья и обещал никогда в жизни не напоминать ей о прошлом. «Но больше никогда не извиняйся, писал он. Не хочу тебя обманывать простить не смогу».
Тогда я прочитал и остальные письма. Они были короткие, и везде я узнавал голос Петра, его отрывистую, а иногда страстную манеру выражаться. Он ее очень любил. Больше, чем я думал. Больше, чем мне говорила Елена.
Я положил письма обратно в коробку, накрыл крышкой. Они не виделись четыре года с самой нашей свадьбы. Елена никогда о нем не заговаривала, я-то вспоминал друга куда чаще. Откуда я мог знать, что у них все было так серьезно? Она не говорила Она вообще говорила так мало! Даже не смогла признаться, насколько ей не хочется ехать в гости к человеку, который не «сможет простить». Уступила мне, поехала, ничего не сказав.
Я вспомнил ее бледное лицо в машине, когда мы поднимались в гору, белку под колесами, свет луны на постели, ее слова о том, что напрасно мы сюда явились. Она была напряжена, ждала чего-то дурного. Объяснения, быть может? Как охотно она вызвалась пойти с ним в пещеру, прекрасно зная, что я туда не пойду, не желая поддерживать глупую шутку! Хотела остаться с Петром наедине? Спросить, простил ли он, забыл ли?
Спросила она об этом или нет? Успела ли это сделать, прежде чем оступилась?
Они вошли в пещеру, и секунды темноты ей хватило, чтобы встретить там свою смерть. Фонарь погас, она ступила в трещину между камнями, ударилась виском о скалу Петр в это время был далеко, пытался включить фонарь. Что случилось с фонарем?
Да случилось ли с ним что-то вообще? Я похолодел. А если Петр был рядом с ней, а не на другом краю пещеры? Если он. ждал
этого затемнения четыре года? «Не хочу тебя обманывать простить не смогу».
Я сказал себе, что это чепуха, что я просто ищу виновных. Это происходит потому, что я не могу смириться со смертью Елены такой внезапной, такой несправедливой.
Да, но для кого-то эта смерть как раз и была выражением справедливости, возразил я себе. Для того, кто не умеет прощать. За четыре года они впервые остались одни, и не прошло двух часов, как Петр вернулся с трупом на руках. А что в действительности произошло в той пещере мне никогда не узнать.
Я встал, все еще держа в руках коробку. Она вдруг показалась мне очень тяжелой, будто там были не письма, а камни.
Я могу это узнать. Если только Петр говорил правду.