упал весь разговор! Фраза за фразой. «Ну, как тебе это?»
«Что? Что ты говоришь? Черт!» «Спрашиваю как тебе моя пещерка?» «Да что это!» «Я предупреждал! Пошли отсюда!» Петр хохотнул: Мне-то было смешно, а он чуть сознания не лишился. Крепкий парень, все горы исходил, битый, на нем места живого нет. А убежал, сломя голову, да еще меня убеждал никогда больше туда не ходить!
Мы с женой переглядывались, но не перебивали. Альпинисты любят рассказывать байки, и Петр не был исключением. Просто немножко перегнул палку, да и то, чтобы нас развеселить. То есть Елену.
Но самое смешное, продолжал он, доедая яичницу, что когда я через месяц туда спустился опять услышал.
Кого? переспросил я.
Да его! Его слова, его голос будто с того света. А потом и себя. Правда, уже не весь разговор, только обрывки, и все перепутано будто газету порвали, клочки перемешали и склеили. Он все спрашивал, почему я говорю шепотом, почему он меня не слышит несколько раз подряд, а я твержу сперва, что предупреждал, а только потом спрашиваю, как ему нравится пещера.
Его глаза сияли. Он был так горд, будто в самом деле сделал невесть какое открытие:
Понимаете? Звук законсервирован! Он куда-то попадает, в какие-то проломы, во впадины, черт знает куда, быстрый взгляд на икону, может, очень глубоко. И никуда уже не исчезает. Все, что сказано в той пещере, хранится вечно! И через десять лет я буду там звучать, и через сто, и потом, когда уже никого из людей на земле не останется, мой голос будет там жить. Это же бессмертие звука! Каково?
Ну ладно, не увлекайся, возразил я. Его запал начинал меня тревожить. Байки так фанатично не рассказывают. Такого не может быть.
Елена опустила глаза в стол и промолчала.
Значит, не может быть? с расстановкой произнес Петр. Так вот что я тебе скажу. Здесь, на этой горе, давно уже никто не живет. Изба эта выморочная, досталась мне чуть ли не даром. А прежде тут жили какие-то староверы, пара древних стариков. Они умерли, наследников не было, никто к ним не ходил какие здесь гости! Ну кто, скажи, мог ходить в ту пещеру? Как часто? Да тут на сорок километров ни души! А сколько там звучит голосов, сколько! Его глаза мечтательно, почти нежно засветились. И вот что я тебе скажу: там звучат голоса тех, кого давно уже нет в живых. Может, этих самых стариков, может, их предков, а может, еще кого древней. И говорят они так, как сейчас уже никто не скажет, даже в самой глухой деревне. И молятся они там, и плачут, и шепчутся, и смеются. Старые, молодые всякие. А один раз было Он понизил голос: Знаешь, я ведь местные диалекты знаю с юности, тут родился. Иностранные языки тоже неплохо различаю на слух. Но там я слышал такое Не знаю, с чем сравнить. Это, конечно, был человек, но его голос И то, как он говорил Петр нервно сглотнул. Это был не то лай, не то волчий вой Какие-то странные звуки, гортанные, почти без согласных, без ударений. Я слушал, и у меня мурашки по коже бежали. Что делал этот человек, производя такие звуки, дрался с кем-то, или совершал обряд? Но он делал что-то очень важное, почти великое. У меня ни на миг не появилось ощущения, что я слышу деревенского идиота, случайно заблудившегося в горах. Нет, это был какой-то очень древний человек. С другим строением горла и языка. Как он мог выглядеть не представляю.
Мне было уже не смешно. Я молча слушал Петра и думал о его одиночестве. О том, как оно меняет человека. О том, что может случиться, если месяцами живешь в глуши без телевизора и электричества, без семьи и соседей. О том, что в таких условиях слишком заманчиво вообразить себе призрак общения. Такую вот пещеру, полную голосов как живых, так и давно умерших людей. И даже не людей. Полу-людей, жалких существ, едва разогнувших спину, вставших с четверенек где-то на заре цивилизации, когда сами эти горы были совсем другими воистину великими хребтами, рассекающими пополам материк, где не было еще ни Европы, ни Азии.
И тут жена встала.
Я хочу туда спуститься, сказала она ясным, бестрепетным голосом. Такой голос бывал у нее только тогда, когда Елена была очень счастлива. Я изумленно посмотрел на нее, но она уже надевала куртку, торопливо шнуровала теплые ботинки. Петр тоже оделся и азартно взглянул на меня.
Ну а ты, маловер? Это недалеко, пойдем, прогуляемся!
Лучше вас дождусь, иронично ответил я. Мне очень хотелось посмотреть на лицо Елены, когда она вернется из этой мифической пещеры. Вернется обманутая, смущенная, может быть, злая А может, будет улыбаться, обратит все в шутку. Но, так или иначе, веселье будет неискренним, потому что я видел: она ему поверила. Поверила настолько, что я впервые ощутил что-то вроде ревности
и ждал ее возвращения со злорадством.
Больше я никогда ее не видел. Не видел живой. Через два часа Петр мощным пинком открыл входную дверь и, пошатываясь, внес в избу труп Елены. Она висела у него на руках, как тряпичная кукла. Голова была разбита, в рыжих волосах запеклась яркая кровь будто запутался осенний лист. Петр положил ее на серый дощатый пол, сел рядом и молча укусил свое запястье.