Жалко, сказал Деккер. Я пришелец, а о пришельцах зачем плохо говорить... Они приходят и уходят... Но вам, постоянным жителям этого мира, разве хоть иногда не хочется задуматься?.. Вот слушай. он открыл другую книгу: «...Взгляни, друг мой, на подлинные деяния этого христианского мира. Они воистину взывают к Иисусу, единственному сыну в момент нужды, но они забывают Его учение и Его жизнь, как упрямые дети, пренебрегающие предупреждением. Они погрязли во всех видах невоздержанности, гордости и порока. Где вы видели милосердие в этом немилосердном мире?»
Нечистые книжки вы читаете, сказал служка. О таких книжках и говорит о. Григориус... Вы Бога не любите, испугался вдруг он, пораженный страшной догадкой.
Тебя как зовут? спросил Деккер.
Иаков, сказал монах.
Хм... А ты с ангелом никогда не дрался? А, Иаков? Пошел вон, неожиданно тихо и холодно сказал Деккер, передай настоятелю, чтобы мне прислали другого.
Когда Иаков скрылся за дверью, Деккер с силой, подняв пыль, сорвал с окна циновку. Жаркое солнце потоком хлынуло в келью. Профессор стоял, запрокинув голову. Впервые за весь день лицо его было спокойно, но странно, как лицо человека, говорящего с самим собой.
«Мыслю, следовательно существую, сказал пришелец Декарт. Человеку, который мыслит, не нужно иметь доказательств бытия... Ну, а исходная идея вот где Декарт запутался... Кто создает исходную идею?.. Где исходная идея нашего мира?.. Кем она рождена?.. Вот где тупик, мешающий человеку жить и созидать... Декарт умер от воспаления легких... Пришел и ушел, не завершив труда... Тот, кто сможет завершить свой труд, поймет исходную идею... Только не я... Это будет кто-то другой. Жаль... Как жаль... Ах, как жаль...»
И он горько заплакал.
Филипп шел по горной тропинке в сторону нищей деревни, дома которой лепились к скалам. Кое-где на склонах сухо желтели тощие виноградники. Темнолицые люди окучивали лозы мотыгами. У высохшей горной речушки несколько костлявых буйволов лизали мокрый песок.
В центре деревни, на небольшой площади был сооружен дощатый сарай с крестом.
У вас тут умирает кто-то. В каком доме? спросил Филипп.
Умирающему было лет тридцать. Он в беспамятстве лежал на циновке, укрытый кошмой. Вся семья его: отец, мать, жена, братья и сестры толпилась в тесном помещении, что еще более усиливало духоту. Филипп сидел на полу, ожидая, когда к умирающему вернется сознание. Тот уже несколько раз приходил в себя, но ненадолго, смотрел бессмысленно и вскоре вновь впадал в оцепенение. Вдруг он открыл глаза.
Что? тихо спросил он.
Я пришел тебя исповедать, сказал Филипп.
На лице умирающего появилось что-то похожее на усмешку.
Опоздал ты.
Почему? спросил Филипп.
Я уже был там, сказал умирающий.
Где?
Там... Я ненадолго...
Филипп беспомощно оглянулся по сторонам.
Смешно, еле слышно сказал умирающий.
Почему смешно? спросил Филипп.
Так, сказал умирающий. Ничего там нет нового.
Там всё, как здесь? взволнованно спросил Филипп.
Нет. Там другое всё... Но к этому так быстро привыкаешь, что всё кажется не новым, а как будто ты был там всегда.
И что ты там делал?
Я... шел... Я шел там... Мягко там... Нога вязнет...
Как в болоте? спросил Филипп, с жадностью ловя каждое
слово.
Нет, сказал умирающий. Чисто. Нога вязнет, а следов не остается. Я нарочно оглядывался. Прошел человек и точно не ходил.
Умирающий слабел.
А ты чувствовал себя? спросил, приблизившись вплотную к его лицу, Филипп. Ты был один?
Умирающий молчал. Местный знахарь приблизился к нему, держа тарелку с вином, в которой он намочил губку.
Филипп схватил губку и прижал ее к губам умирающего. Тот снова открыл глаза.
Говори, потребовал Филипп.
Что? тихо спросил умирающий. Кто ты?
Ты рассказывал мне, нетерпеливо говорил Филипп. Ты говорил, как был там
Уйди
А Бог? Ты видел Его?
Нет, сказал умирающий. Ничего там нет. Ничего нового. Идешь отдыхаешь, опять идешь отдыхаешь в тени
В тени? вздрогнул Филипп В какой тени?
В тени от дерева, сказал умирающий.
Какого дерева?
Шелковица. Ветви ее касались каменной стены.
Филипп смотрел на него в растерянности.
Да ты дурачишь меня, злобно прошипел он. Ты обманывал меня. Скажи, ты обманул меня?
Филипп вырвал губку из рук знахаря и снова прижал ее к губам умирающего.
Прошу тебя... Это очень важно... Ты обманул меня? Да?
Умирающий молчал.
Он умирает, сказал знахарь.
И приблизившись к умирающему, принялся вливать ему в рот какую-то темную жидкость.
Духота была нестерпимая. И низкие тучи и, застывшие в неподвижности деревья всё настолько напряглось, что казалось, достигло предела. Филипп вышел на дорогу. Некоторое время он шел, задумавшись и глядя в землю. Потом вдруг повернулся и бросился назад. Почти бегом он достиг двора, пересек его и снова вошел в дом. Родственники столпились у циновки.
Мне спросить надо, просил Филипп, словно в лихорадке, протискиваясь к циновке, я забыл... самое главное... забыл узнать.
Нельзя к нему, сказал знахарь. Видишь!
Сын кузнеца лежал без дыхания, со спокойным лицом и закрытыми глазами.
Филипп снова вышел во двор. Тут уже всё переменилось. Деревья гнулись от ветра, стало прохладнее, и наконец, точно прорвало и миновало что-то, хлынул ливень. И вдруг в потоках дождя какой-то предмет пролетел в воздухе и шлепнулся у ног Филиппа. Это была лягушка. Следом шмякнулась вторая, затем третья. Весь мокрый стоял Филипп под дождем и смотрел на падающих с неба лягушек.