Я прошел в свою комнату и, не раздеваясь, завалился на кровать. Скорее бы завтра. Пройти эту чертову медкомиссию и выйти на работу. Надеюсь, я получу ответы на свои вопросы.
Где-то гуляли, и похоже, серьезно. В открытое окно ворвались звуки чужого веселья.
«Есаул, есаул, что ж ты бросил коня, пристрелить не поднялась рука»
Газманов. Я улыбнулся, вспомнив, как лихо он скакал по сцене на палочке, изображая есаула. Твою ж дивизию, православный казак иудейского вероисповедания, подумалось вдруг. Но тут же одернул себя: у культуры нет национальности.
«Атас!» заорала где-то у соседей следующая песня.
«Атас! Веселей рабочий класс! Пускай запомнят гады нас! Малина-ягода, атас! Атас! Атас!»
Рабочего класса не будет именно, как класса. Останется рабсила так будут называть рабочих людей новые «хозяева» жизни. А вот всевозможные «малины» расползутся по стране и расцветут пышным цветом. До такой степени, что будет казаться, будто вся страна живет не по закону, а по понятиям.
«После длинного дня трудового, спи спокойно, родная страна», за окном вовсю веселились, а мне подумалось, что ловить «банду и главаря» в реальной жизни никто не будет.
За окном высоким женским голосом, перебивая музыку, прокричали:
Мальчишки, что вы все про войну, да про войну? Поставьте что-нибудь лирическое!
«Ягода-малина, нас к себе манила, ягода-малина с собою в гости звала»
Твою ж дивизию, хуже только «розовые розы Светке Соколовой», подумал я, но в окно уже ворвалась следующая песня:
«Кони в яблоках, кони белые, как судьба моя, кони смелые. Скачут-цокают, да по времени, а я маленький, ниже стремени»
Вдруг подумалось, что почти про меня. Тоже скачу по времени, и рядом с такими фигурами, как Рохлин и Алферов я мелочь. Но вот насчет «ниже стремени» это еще посмотрим!
Однако ничего не бывает зря.
Зачем-то я нужен именно здесь и сейчас.
Что ж, завтра узнаем.
Глава 6
До санатория ехать далеко, считай на другой конец города, и я не стал мешкать. Быстро собрался, сунул паспорт и направление на медкомиссию в свою старую барсетку, купленную еще перед армией, и вышел из квартиры.
Утро встретило меня духотой, какая бывает перед дождем. Невольно вспомнил день своей смерти там, в двадцать пятом году. Такой же душный день был. После того, как первый шок от моего переноса в это время прошел, я будто несусь по инерции. Нет времени остановиться и подумать. А проанализировать ситуацию просто необходимо.
На остановках народу не протолкнуться. Каждый автобус едва закрывал двери, закончив посадку и не всегда водителю удавалось сделать это с первого раза. Всегда находился кто-то, кто, повиснув на подножке и держась руками за спины вошедших, напирал, пытаясь утрамбовать народ хоть чуть-чуть: «Ну еще, ну ужмемся немного!»
Подошла тройка. Длинный, желтый «Икарус», на мое счастье, сочлененный черной гармошкой с «прицепным вагоном». Дачники бабки в выцветших платках и мужики с потемневшими от загара лицами напирали на автобусную дверь, как штурмовики на баррикады. Одна, с большой самошитой сумкой, уткнулась мне в бок острым локтем, стараясь оттолкнуть и пролезть вперед.
Я уже и забыл, как оно в СССР бывает на остановках, особенно летом, особенно утром.
Ты че, парень, не можешь старикам уступить? Куда вперед лезешь? хрипло процедил крепкий, седой мужчина в застиранной, потерявшей цвет, «дачной» рубахе.
«Старики На таких стариках не только пахать можно, они сами кого хочешь закопают», подумал я, но не ругаться же с «пожилыми» людьми? Причем здесь вряд ли найдется хоть кто-то старше шестидесяти, а шестьдесят вообще не возраст, уж я-то знаю. Старость это состояние души, а не тела, и «старые» люди автобусы не штурмуют. Хотя учитывая, что продукты сейчас по карточкам, вполне понимаю
этих людей. Возможно, от урожая, который они вырастят, будет зависеть жизнь целых семей. Подняв руку с барсеткой вверх, чтобы не оторвали в толпе от ремешка, я втиснулся в открытые двери.
На площади Спартака пересадка. Трамвай номер семь дребезжал, как консервная банка. Народу было много, но посвободней, чем в автобусе, все-таки два вагона. С умилением прокомпостировал талон в компостере. Сто лет таких не видел: массивный металлический корпус, посередине прорезь для талона и сбоку рычаг. С лязгом компостер прикусил талончик и слегка зажевал его. Я осторожно, чтобы не порвать, вытянул талон из прорези.
Санаторий «Барнаульский» находился неподалеку от института Лисавенко, там же, на Горе, на берегу Оби, в красивейшем месте. Старейший в Советском Союзе, построен еще в тридцатые годы. Ремонта старые домики давно не видели, и новый, недавно построенный корпус, красовался среди них, как богач среди бедных родственников. Я сразу направился к новому зданию.
Вошел и огляделся. На стенах плакаты, в основном, пропаганда здорового образа жизни: печень, проткнутая сигаретой, с предупреждением о том, что курение убивает; строго и полунамеками о беспорядочных половых связях и венерических заболеваниях, которых нет, согласно слогану на плакате, только в крепком браке. Но самый умилительный плакат с загорелой комсомолкой в белом платье на фоне курортного комплекса и слоганом: «В сберкассе денег накопила путевку на курорт купила» вызвал злую усмешку. Скоро хана и сберкассам, и накоплениям над этим уже во всю работают и Майкл Горби, и Ельцин, и целая когорта дорвавшихся до власти, голодных до роскоши «комсомольцев». И путевки им по доброму, на Колыму бы организовать, а не на Кипр, Лазурный берег или где они там еще полюбят отдыхать?