Всего за 619 руб. Купить полную версию
Надзиратель, неслышно ступая, удалился, притворил дверь. Тихо провернулся ключ.
Все записки плац-майор Аникеев самолично читает, сквозь дыру в стене зашептал Фабер.
С чего вы так решили?
А он мне сам сказал-с. Вот, говорит, приду в свой кабинет после трудного дня, открою шкап, достану папку с вашими записками к Аглае Андреевне и аж слеза берёт, как хороши.
Стало быть, не все записки до адресата доходят?
Те, в которых о бунте хоть самая малость, не доходят. Так что о бунте не пишите-с.
Бошняк разгладил на колене листок:
«Sasha, faites attention. Je crois quils veulent vous tuer. Le Comte Witt est également en danger, mais il a, contrairement à vous, la possibilité de se défendre. С.S.»[16]
Записка Бошняку не понравилась. Она больше напоминала донесение. Ни тебе «мой милый», никаких ахов и расползшихся от слёз букв. Бошняк улыбнулся, отложил листок, прошёлся по камере. Было странно, что она ещё не уехала. Она должна была уехать.
За решёткой висели чёрные деревья. Бошняк хрустнул пальцами и принялся делать гимнастику. Угроза несправедливого следствия с одной стороны и быстрая расправа с другой позабавили его.
Бошняк очистил оловянную миску от присохшей каши, согнул её, разогнул. «В конце концов это даже интригует, подумал он. Да и стоит ли верить её словам?»
Бошняк выломал острый край, положил на пол, выпрямил ударом каблука и спрятал в карман.
В круглом отверстии от сучка блеснул глаз Фабера.
Александр Карлович, отчего вы сюртук не носите?
Повода нет.
Бошняк лёг на нары, отвернулся от перегородки. Влажный глаз Фабера застыл над его кроватью.
Говорят, недавно один заключённый разбил голову о стену, сказал Фабер. А другой стекло проглотил. Думаю, если вскоре не выберусь отсюда, то тоже непременно сойду с ума.
Бошняк, не мигая, смотрел на колеблющийся огонёк лампы. Воздух тяжелел от сырости и сгоревшего масла. Огонёк плясал, менял цвет. Он становился зелёным, красным, белым, фиолетовым. Сегодня с утра Бошняк долго выплёвывал и высмаркивал копоть. Его почему-то рассмешила мысль, что злодею придётся убивать растрёпанного, чёрного, как арап, человека.
Слышали? раздался далёкий, как эхо, шёпот Фабера.
Бошняк открыл глаза. Было совсем темно.
Что? спросил он.
Ходит кто-то, шепнул Фабер.
Под дверью тускло мерцал свет, но шагов слышно не было.
Надзиратель, Бошняк удивился спокойствию, с каким произнёс это. Ему ходить положено.
Нет Не надзиратель, прошептал Фабер. Я их шаги выучил. А этот вроде как босой ходит. Стука каблуков не слыхать.
Бошняку показалось, что он слышит чьё-то тяжёлое дыхание. Свет под дверью пропал.
Говорят, прошептал Фабер, что это духи декабрьских мятежников ходят.
Никого же не казнили ещё, почему-то тоже шёпотом ответил Бошняк.
В том-то и дело, сказал Фабер.
Только теперь Бошняк заметил, что вместо самодельного оловянного ножа сжимает в руках разломанную тарелку.
Спите, Илья Алексеич, сказал. Пустяки.
Вдали хлопнула дверь. Воцарилась звонкая тишина.
Перед Бошняком выросла огромная тень. Бошняк выставил вперёд нож и открыл глаза. Было уже утро.
Лязгнул замок. В камеру, заполнив собой каземат, вошёл плац-майор Аникеев. Правый ус его был жёлт от трубки. В руке плац-майор комкал кусок ткани в цветочек.
Подымайтесь, ваше благородие, сказал. Есть ли у вас платок, глаза завязать? Казённый-то мой табаком пахнет.
Бошняк протянул плац-майору платок:
На допрос?
Плац-майор кивнул.
Бошняк взял с края стола сложенный сюртук, неспешно надел, огладил рукава.
Сюртук-то у вас будто от портного только, сказал плац-майор. А ведь уже порядком гостите Соблаговолите поворотиться.
Бошняк повернулся. Аникеев бережно завязал ему глаза.
Бошняк почувствовал головокружение. Плац-майор взял его под руку, вывел в коридор, с грохотом закрыл дверь каземата.
Они пошли под тесными сводами. Эхо множило шаги. Далеко раздавались голоса. Где-то капала вода. За дверью одного из казематов звякнули кандалы. Бошняк остановился. Аникеев потянул его за руку:
Что осторожничаете? Я вас веду Ступенька-с.
Скажите, господин плац-майор, а вы действительно арестантские записки читаете? Бошняк хотел убедиться, что голос его твёрд.
По-французски плохо понимаю, пришлось подучить, плац-майор вздохнул, как лошадь в стойле. У каждого свой долг, милостивый государь.
Вдалеке хлопнула дверь, кто-то шёл навстречу. Вскоре идущий оказался рядом.
Плац-майор сжал локоть Бошняка.
К стене-с
Мимо медленно проследовал кто-то грузный Бошняку почему-то представился медведь в начищенных сапогах и зелёном мундире с золотыми царскими пуговицами. Левый сапог похрюкивал, как поросёнок. Глухо перекатывались ключи. Шаги долго раздавались в коридоре, затем лязгнула дверь и стало тихо. Бошняк услышал, как где-то далеко стучит дятел. И не сразу понял, что это сердце плац-майора.
Почему стоим?! неожиданно громко спросил он.
Не бойтесь, Александр Карлович. Плац-майор привычно взял его за локоть, повёл по коридору. Никто вас не тронет. Здесь вам ничто, кроме правосудия, не угрожает.
Улица дохнула холодом. Совсем близко послышался лошадиный храп, треск расколотого полена. Запахло дымом и снегом.
Бошняк попытался унять дрожь в коленях.
Рядом под чьими-то торопливыми шагами заскрипел снег. Бошняк сжал в кармане кусок оловянной тарелки.
Кто-то остановился совсем близко. Короткое взволнованное дыхание. Сладковатый запах клевера.
Нет, няня, не он, голос был почти детский.
Пойдём, голубушка Аглая Андревна. Пойдём
Шаги стали удаляться.
Ваше благородие? позвал плац-майор.
Он принял Бошняка под руку, усадил в сани. До Комендантского дома полагалось ехать в санях. По снегу заскрипели полозья. Ветер мешал шаги, звуки, голоса. От холода онемели пальцы.
Сани замерли. Тяжёлые шаги. Они хрустели снегом так основательно и размеренно, будто к саням подходил гигант.
Бошняк подтянул ноги, чтобы с силой выпрямить их, если на него навалится тело.
Да не вихляйся, не вихляйся, громко сказал кто-то. Это тебе не девка красная, а бревно.
Почто вдвоём понесли? отозвался другой. Того и гляди пупок от натуги развяжется.
Тяжело охнула дверь, вошли в приёмную. Жар лизнул лицо. Шипел углями самовар. Пахло сырыми жилами, перьями и вытекшей желчью, нож стучал по доске баба разделывала курицу, а совсем рядом шуршала бархотка, несло прогорклым топлёным жиром, которым обыкновенно натирают сапоги. Тявкнула собачонка.
Бошняка провели дальше, и он услышал скрип перьев будто множество насекомых шелестели крыльями.
Плац-майор надавил Бошняку на плечо, усадил на скамью, приоткрыл дверь и доложил:
Господин Бошняк в приёмной.
Дверь захлопнулась.
Кто-то прикоснулся к плечу. Бошняк вздрогнул.
Александр Карлович! Вы?! услышал он звонкий взволнованный голос.
Лихарев? Бошняк узнал сидевшего рядом. Раньше от вас карамелью пахло.
Вы не представляете, как я вам рад, Лихарев запинался от волнения. Мне повиниться надобно Александр Карлович, вы должны ненавидеть меня. Это же я вас предал. Имя ваше назвал.
Как ваша маменька поживает? невпопад спросил Бошняк.
В Петербург приехала. У сестры гостит.
Лихарев сконфужено замолчал.
Я вот всё думаю, продолжил не сразу. Что, если бы ваши мысли мы с должным усердием до полковника Пестеля донесли? Всё бы иначе могло быть.
Открылась дверь, послышались чеканные шаги и сопение плац-майора. Бошняк почувствовал его мягкую, словно извиняющуюся хватку на локте.
Идёмте, ваше благородие.
Бошняк услышал, как перед ним распахнулась дверь, и почувствовал, что воздух сгустился от устремлённых на него глаз. Ему стала в тягость его наведённая слепота. Словно повинуясь его настроению, рука плац-майора сняла повязку. Перед Бошняком предстала допросная комната, уставшая от духоты свечей и чёткости формулировок.