Всего за 619 руб. Купить полную версию
Бенкендорф притворил дверь. Каролина замерла у окна. Она встала так нарочно, чтобы тень скрывала её лицо. Шаль как бы невзначай сползла, оголив плечо. Подойдя, генерал поцеловал ей руку.
Jai repensé à vous lautre jour[11], сказал он.
Et bien! A propos du passé[12] Каролина протянула Бенкендорфу небольшую стопку писем, перевязанную красной шёлковой лентой. Вот. Возвращаю письма ваши.
Разглядывая стопку писем, Бенкендорф мягко заметил:
Делать это было вовсе не обязательно. Хотя решение ваше мне приятно.
Чему же вы улыбаетесь, Александр Христофорович? спросила Каролина.
Бенкендорф погрозил ей пачкой:
Здесь и половины не наберётся.
Каролина улыбнулась его словам, как редкому комплименту.
Наслышана, Александр Христофорович, что вы уже не такой сердцеед, сказала она.
Мне ли быть сердцеедом, Каролина Адамовна, при красавице жене и дочках?
Скромник. А я помню мадемуазель Жорж, которую вы похитили из объятий Наполеона.
Вы меня нарочно искали? перебил Бенкендорф.
Он не любил долгих разговоров с прежними любовницами. Да и откровенничать в присутствии Каролины было опасно. Эта женщина с лёгкостью впитывала всё дурное, как сухая земля дождь.
Мне нужно спешно передать письмо государю.
Бенкендорф удивлённо поднял бровь:
Письмо к государю В вашем положении
Это очень важное письмо, Каролина ждала согласия. Ну же, генерал. Вам это ничего не будет стоить.
А вам?
Бенкендорф приблизил к ней лицо.
Всего один поцелуй, и репутация семьянина не пострадает.
Ему было всё равно целовать Каролину или не целовать. Но всё как-то выходило само собой.
Бенкендорф поцеловал Каролину в плечо:
Я буду вынужден прочесть ваше письмо.
Непременно прочтите.
Бенкендорф поцеловал её в шею, привлёк к себе. Она отвернулась, чтобы не смотреть ему в глаза.
Сырой ветер носил над Петербургом крики ворон. Лавр Петрович стоял посреди кабинета полковника Свиридова, угрюмо осматривал место преступления. На столе лежали нетронутыми два пистолета и кинжал с инкрустированной серебром ручкой.
В кабинете было тесно. Посреди топтались двое ищеек. У двери, по обыкновению, лузгал семечки и сплёвывал шелуху себе под ноги квартальный надзиратель.
По полу были рассыпаны бумаги.
Сам полковник Свиридов сидел в кресле, обращённом к окну. Высокая спинка скрывала его. Были видны лишь восковые пальцы на подлокотнике.
Убили его за столом, сказал Лавр Петрович. Вон там кровищи сколько. А потом уж креслице передвинули.
Первый ищейка наклонился над телом, протянул руку:
На чём у него голова-то держится?
Не трожь, сказал Лавр Петрович.
Голова полковника с глухим стуком упала на ковёр, покатилась под стол.
Ты ё отпрянул первый ищейка.
От такого поворота квартальный надзиратель поперхнулся шелухой.
Второй ищейка схватился за портьеру и вернул миру два утренних пирога с рыбой.
Улики мне испортишь, дурак, беззлобно проговорил Лавр Петрович.
Второй ищейка сполз на пол.
Ох выдохнул он. Что-то мне того-с
Лавр Петрович посмотрел на отпечатки сапог на полу.
Недолго был его глаза пробежали по следам к креслу. Грязи с ног мало натекло Сапог крупный. Наш
Тут ещё один след, первый ищейка стоял у стены, что напротив окна. Поменьше. Каблук с внутренней стороны стёрт. Должно, косолапый
Лавр Петрович привычно встал на колени, заглянул под стол. Там он встретился взглядом с головой Свиридова. Рот полковника был скошен, вывернутый глаз брезгливо смотрел на скомканный клочок бумаги. Лавр Петрович протянул руку, кряхтя, ухватил клочок. Развернул. Неуверенной детской рукой на нём было написано: «Над равнодушною толпою»
Да-с пробормотал Лавр Петрович.
Поднявшись, он шагнул ко второму ищейке, который так и сидел в углу, ухватил шнур от занавески и ловко обмотал вокруг его шеи.
Из рояля в гостиной выдрал, проговорил Лавр Петрович. Ловко накинул На спинке кресла следы от струны остались.
Лавр Петрович натянул шнур, глаза второго ищейки округлились.
А когда дёрнул, силу не усмирял, чтоб голову начисто сковырнуть.
Лавр Петрович ослабил петлю, посмотрел на свои ладони с красными следами от шнурка:
И сам порезаться должен был знатно. Что ж он, боли не чувствует?
А может, и вовсе не человек это? второй ищейка снова зажал рот руками.
Ну вот, давайте теперь все блевать будем и глупости говорить! возвысил голос Лавр Петрович. А ну пошли вон!
От громких властных слов его все заторопились к выходу. Даже тело безголового полковника Свиридова, казалось, собралось в путь.
Бошняк уже две недели сидел в крепости, и его ещё не вызывали на допрос. В заключении он увлёкся изучением плесени. Он не знал трудов, ей посвящённых. Разве что Аристотель мимоходом записал где-то, что есть грибы, а есть плесень, и не очень понятно, чем они различаются. Тюремная плесень быстро росла не только на казённой каше, но и легко разрушала камень. Чтобы определить свойства распространения плесени при разной температуре и влажности, Бошняк расширил щель в окне и выстудил камеру. Но за стенкой стал кашлять Фабер. Бошняк не верил в его кашель. Тот кашлял слишком показно и натужно. Стоило только Бошняку закрыть щель, как Фабер в то же мгновение кашлять перестал.
Со времени закладки крепости и появления в ней плесени прошло уже более ста двадцати лет. Изучая глубину поражения камней, Бошняк рассчитал, что плесень, если не противостоять ей, может уничтожить стену за каких-нибудь две с половиной тысячи лет. Бошняк знал, что любой вид стремится к доминированию. Чем проще организм, тем легче ему размножиться в природе достичь своего рода власти. Возможно, и человек, упрощая свою жизнь, избавляясь от сомнений, следуя за своими рефлексами, пытается достичь власти над себе подобными, над природой и в конце концов убить её и себя. Бошняк подумал, что все историки от Геродота, Фукидида[13], Клитарха[14] до Татищева[15] и Карамзина были неправы, описывая лишь отвлечённую цепь событий. Её же следовало описывать как преступление. Как цепь явных и скрытых мотивов, всеобъемлющий план уничтожения ближнего и дальнего своего. Эти мысли вдруг оказались чрезвычайно приятны здесь, в каземате, когда лежишь, укрывшись шинелью, и слушаешь гудение ветра.
За стеной беспечно, не соблюдая порядок и смысл строф, декламировал Фабер:
Куда, куда завлёк меня враждебный гений?Рождённый для любви, для мирных искушенийИлья Алексеич, вы только одно стихотворение у Пушкина выучили? спросил Бошняк.
Да-с отозвался прапорщик. Аглаю Андреевну хотел побаловать. Но так и не успел Оно про одного француза Андре Шенье, который пошёл на плаху из-за своих убеждений.
Зачем я покидал безвестной жизни тень,Свободу, и друзей, и сладостную лень?Судьба лелеяла мою златую младость;Беспечною рукой меня венчала радость,И муза чистая делила мой досуг.Фабер представлялся Бошняку нескладным, высоким, похожим на драную цаплю юнцом. Бошняк так ни разу и не заглянул к нему в каземат. Ему было приятнее думать, что в соседней камере вообще никого нет.
В красной от вечернего солнца двери тюремной камеры аккуратно лязгнул замок.
Фабер смолк.
В камеру Бошняка, стараясь не шуметь, проскользнул надзиратель.
Приход надзирателя Бошняк воспринимал как должное, вроде появления полового в трактире. Они все казались ему на одно лицо. Рождённые низкорослыми, чтобы не разбить голову о дверную притолоку. Плотно упакованные в мундир, с торчащими над воротником прозрачными пустыми глазами.
Ваше благородие, вам записку передать велено. Надзиратель протянул скомканную в ладони бумажку. Не извольте беспокоиться. Плочено.
Бошняк взял записку.