Всего за 349 руб. Купить полную версию
Я отхлебываю еще этого гадкого джина а хотелось бы вкусного шампанского, и мне пофиг, что в гробу они меня видели с этой моей бутылкой и перекошенной мордой и что мне лучше отсюда уйти. Но за ним-то не задерживается. Как всегда. Я вообще, вообще, вообще не врубаюсь, зачем я ему сдалась. Я же типа и внешне ничем не лучше Талии. В смысле мы почти близнецы. Может, в этом все дело. Тянет его на близняшек. Козел. Извращенец. Он впивается ногтями мне в руку и подтягивает к себе, а я пытаюсь отыскать ртом бутылку с джином. Хихикаю, пузырьки отвечают мне эхом, я проталкиваю в горло еще глоток.
Ты над чем ржешь? спрашивает Эдисон. Он привалился к углу дома Исайи. Грохот вечеринки не так уж далеко, но достаточно далеко, наверное.
А над тем, что я шлюха, а это, вообрази себе, смешно, говорю я.
Знаю. Он зажигает косячок. Тянется ко мне.
Эдисон.
Что?
Просто. Не знаю, что сказать. Не придумать мне, как уйти, не обидев его, все равно выйдет неприятно и неловко. Я прижимаюсь затылком к стене, закрываю глаза, чтобы не видеть звезды они сегодня очень низко и очень яркие. Он лапает меня. Запускает руки под платье, в вырез. Лезет в лифчик. От косячка меня забирает, я улетаю все выше, выше, выше, я воздушный шарик, красный шарик, и весь мой цвет, вся красная краска сливается с темнотой и тает, тает.
Эй, долетает сквозь опущенные веки.
Это Руми.
Что надо? спрашивает Эдисон. И после паузы вытаскивает руки из-под моего платья.
Руми улыбается мне, но между бровями складка. Я вглядываюсь в него. Он откинулся назад всем своим длинным телом можно подумать, что опирается на воздух. Темно-каштановые волосы, слегка волнистые, как раз такой длины, что можно заправить за ухо. В мочке дырочка от пирсинга, пустая. Кожа под летним солнцем стала теплее и смуглее обычного. И все это видно очень отчетливо, как и то, что смотрит он на меня так, будто ему не все равно, что будет дальше. Будто ему не все равно, оставит Эдисон меня в покое или нет. При том что сама я делаю вид: мне все равно.
Протягиваю Руми косяк.
Спасибо, говорит он сквозь дым во рту. Там это Поппи на связь не выходила?
Эдисон отворачивается, смотрит на черную пустоту между деревьями.
Нет, с самого утра. А с тобой? Я вообще не в курсе, где она. Я отстраняюсь от Эдисона, он это замечает и придвигается снова. Он пока не готов признать, что нынче не обломится, и ему, похоже, пофиг, что думает Руми.
И тут Руми тоже подходит вплотную. Они рассматривают друг друга. Секунду без всякого притворства. Потом Эдисон качает головой, затягивается, выпускает дым в темный воздух. И я четко ощущаю тот момент, когда ему становится пофиг. Он смеется типа да не может быть, типа я вообще охренела, типа сдались ему мои дурацкие драмы. Я ныряю за угол дома, Руми идет следом.
Садимся вдвоем у забора. Я подтягиваю к себе ноги, обхватываю колени руками и сжимаюсь в комок, чтобы не дрожать. Что сказать, не знаю.
Отпиваю джина, но Руми не предлагаю. Бутылка-то моя.
Может, про меня уже прямо сейчас треплются.
Может, про нас с Руми.
Про то, что я бл
Что трахаюсь со всеми подряд.
Что стоит Поппи отвернуться, и я уже трахаюсь с Руми.
Я встаю, мне кажется, что по моей коже так и рыскают чужие взгляды, что кожа слишком туго натянута на тело, хочется ее сорвать, выбраться наружу, стать кем-то другим. Руми дотрагивается до моего запястья, я чувствую, что взгляды становятся пристальнее, пора уходить. Отыскиваю тротуар, бреду, пошатываясь, вниз, вниз, вниз по склону, смотрю под ноги, подворачиваю лодыжку. Тут Руми подхватывает меня под локоть, поддерживает, чтобы я не спотыкалась.
Вирджиния, говорит он, и рука у него теплая, давай сядем на минутку.
Парк Равенна впереди и позади нас. Над оврагом, в котором ручей, небольшая детская площадка. Нахожу качели. Нахожу свои ноги, смотрю, как они шаркают по гравию, он ночью тусклый и серый.
Тебе, наверное, лучше домой, говорит Руми.
Я сажусь на качели.
А я не хочу домой.
Ладно. Руми отталкивается, раскачивает качели. Давай покачаемся.
Ветер холодный, летит в лицо, отбрасывает назад волосы, платье липнет к ногам, мы оба хохочем, раскачивая качели до небес сейчас пробьем в них дырку, хохочем так, что мне даже нечем дышать.
А детство еще не кончилось, говорит Руми, тормозя.
Сердце колотится, голова ясная. Неподалеку квакает лягушка, я достаточно пьяная и достаточно трезвая, чтобы нутром вспомнить, как мягкая мокрая лягушка тычется мне в ладонь, шебуршится, щекочет, заставляет хихикать. Я ловила их прямо здесь, в этом парке. Настораживаюсь, будто я кошка и учуяла мышь.
Чего? спрашивает Руми.
Лягушка, говорю я. Вот опять, внизу, под склоном. Иду на звук, за спиной смех Руми. Ты что, не слышишь? Совсем рядом, говорю я. Снимаю туфли, ставлю на камень. Ступни погружаются в жижу, лодыжкам холодно, я шлепаю по ручью.
Руми садится рядом на корточки.
Вон там. Указывает пальцем.
Я подкрадываюсь ближе, ближе. Вот она. Маленькая горбатая тень. Руми ухмыляется. Глаза блестят. Бросок и да, я до нее дотрагиваюсь, но, едва почувствовав напряжение скользких мокрых мышц под рукой, падаю назад с криком, попой в воду. Платье вымокло, а мне не унять смех. Лягушка возмущенно квакает, перепрыгивает на другой камень. И там снова замирает типа, ну, мы ж ее, понятно, больше не видим, раз она сдвинулась с места.
Руми сгибается пополам от хохота, даже не может дышать.
А я когда-то отлично ловила лягушек, говорю я.
Руми садится рядом со мной в жидкую грязь, обхватывает меня рукой за плечи и все хохочет. Прижимает к себе, потом отпускает.
Я и теперь ее вижу, говорит он. Шаг вперед, задирает рукав до локтя, белый хлопок сияет на фоне кожи. Мгновение все тихо, неподвижно, даже деревья не шелестят на ветру. Руми выбрасывает вперед руку, быструю, как змея, лягушка скрывается в кулаке. Я верещу, зажимаю рот ладонями.
Держи, говорит он и роняет лягушку мне на колени.
Я хватаю ее, пока не ускакала. Лягушка просовывает голову между пальцами, я поднимаю ее повыше. Заглядываю в глаза. Говорю:
Привет.
Она делает прыжок, мы ловим ее снова. И снова и снова. Бедняжка. Но мне в кайф. Все это в кайф. Прохладный вечер. Ручей. Деревья над головами. Звезды, тусклые из-за фонарей, фар, освещенных окон. В кайф, что рядом Руми с его теплом. В кайф гул ночных насекомых, поющих песни луне. Но больше всего мне в кайф, что кожа у меня мокрая, платье перепачкано, лицо перемазано, волосы взлохмачены. Вот такая я себе в кайф.
Указываю рукой, в которой лягушка:
Вон там, под камнями, летом полным-полно садовых ужей. Я их ловила, засовывала под футболку и держала там, они сперва извивались, а потом засыпали на теплом теле.
Ни фига себе. Руми смеется. Дай-ка мне лягушку.
Я целу́ю лягуху и отдаю ему.
Пора отпустить мелкую, говорит он. Подносит ее к воде. Пока, подруга. Ты свободна.
Лягушка сидит на раскрытой ладони, потом прыгает в ручей и исчезает в темной воде и блеске лунного света.
Руми смотрит на меня. Смотрит так, будто я типа красивая и он этим наслаждается. Я закрываю глаза, по мне прокатываются волны ночи.
Дело все в том, что, прежде чем появились Поппи и Руми, прежде чем появились я и Эдисон, был такой период, когда я думала, что появятся я и Руми. В первые две недели прошлого лета. Поппи умотала в художественный лагерь, потом проходила курсы спасателей в общественном бассейне, Ро уехала с мамой в большую поездку, Пас в Бразилию, а Талия только начала встречаться с Эдисоном. То есть никого рядом, я вешалась от скуки, бегала на стадионе в досуговом центре, потому что типа готовилась к каким-то там соревнованиям, но больше потому, что мне нравилось, когда телу все тяжелее, тяжелее, тяжелее. А Руми там играл в баскетбол.
В баскетбол я неплохо играю. Я, вообще-то, его даже смотреть не люблю, но это как с бегом. Бегу. Перестаю думать. Ухожу в дыхание, растяжку и пот, а потом вдруг раз, все получается, причем хорошо. Короче, я пошла играть с Руми, и оказалось он совсем рядом, близко, даже дотрагивается, а я чувствую его запах, ощущаю его жар, и вот оно. Быстрое дыхание, стук сердца, улыбка, которую мы оба пытались согнать с лица. Вот оно, я же почувствовала.