Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Довольно быстро «мирное сосуществование» московских властей и угличского ссыльного семейства подошло к концу. Суть проблемы изначально состояла в злоупотреблении денежными ресурсами удела и, по всей видимости, все возраставших имущественных, а позже и властных, претензий Нагих к Москве. В ответ за ссыльными был усилен тайный и явный надзор40, а с приездом московской администрации финансовая вольница в уделе закончилась. Собственно, уже летом 1586 года положение Нагих в углическом кремле стало немногим лучше постоянного надзора в московском Кремле, из-за их очевидного участия в заговорах против царя Фёдора. Права на административное управление, а также сбор налогов Москва поставила под свой контроль, для чего в Углич в начале 1590 года был отправлен дьяк Разрядного приказа Михайло Битяговский с полагающимся скромным штатом. Нагие сочли такое внимание к себе возмутительным, и конфликт был неизбежен, что позже нашло отражение в следственном деле. Помимо контроля над финансами, семейство продолжало жить, фактически, под домашним арестом: в начале декабря 1590 года в Угличе умер отец царицы Марии Фёдор Фёдорович41. Его хоронили в Троице-Сергиевой лавре, но на похоронах трое его детей (Михаил, Григорий и Мария) и внук Дмитрий не присутствовали. По всей видимости, они не получили разрешения из Москвы покинуть место ссылки. Им не доверяли и считали опасными.
Конфликт с московской администрацией был напряженным и длительным «многажды с ним (Михаилом Нагим) бранивался (М.И.Битяговский) про осударево дело»: свидетельские показания по угличскому делу 1591 года определенно указывали на откровенное и дерзкое неповиновение Нагих указаниям из Москвы. Так, в канун гибели царевича, вся страна была взбудоражена известием о готовящемся набеге крымского хана Кази-Гирея II, срочно мобилизовывались все ресурсы, в том числе и «стройбат» средневековья «посоха». От угличского двора требовалось выставить 50 человек в ополчение на строительство передвижного укрепления, которое называлось «гуляй-город». Михаил Нагой категорически отказал Битяговскому и тот ничего не мог с этим поделать. Однако, с вооруженной дворней Нагих дьяку предстояло столкнуться, буквально через несколько часов после брани со старшим братом царицы.
Царь Фёдор и «европейский выбор» боярской аристократии
Страх перед Грозным был так силен, что в его смерть долго не могли поверить. «Вспоминая лютость гнева его, они (подданные) содрогались, так как боялись поверить, что он умер, а думали, что это приснилось им во сне. И когда, как бы пробудившись от сна и придя в себя, поняли, что это не во сне, а действительно случилось, чрез малое время многие из первых благородных вельмож, чьи пути были сомнительны, помазав благоухающим миром свои седины, с гордостью оделись великолепно и, как молодые, начали поступать по своей воле. Как орлы, они с этим обновлением и временной переменой вновь переживали свою юность и, пренебрегая оставшимся после царя сыном Феодором, считали, как будто и нет его,а вскоре все эти силентиары (вельможи), побеждённые тем же рабом Борисом, один за другим все погибли»42
Коронация Фёдора открыла новые перспективы перед разгромленной его отцом удельной знатью: по последовавшей после интронизации амнистии все «поражённые в правах» вновь обрели свои земельную, имущественную и прочую собственность, а самые знатные как князья Шуйские увеличили и расширили её до невиданных ранее размеров. Как свидетельствуют источники, Шуйские получили гигантские земельные пожалования на западной границе, вплотную примыкавшие к владениям польской короны, что позже сыграло роковую роль не только в их судьбе, но и в истории России.
Новый царь смущал и раздражал своих подданных: тих, покладист, вежлив, очень впечатлителен и раним, как ребёнок, разительная разница с его отцом. Фёдор мог заплакать прилюдно, оскорбленный чьим-то грубым замечанием в свой адрес, но обидчика не наказывал; он терпеть не мог государственной рутины, но не был трусом и сам возглавлял войска в военных походах; царь казался безвольной марионеткой, которой легко манипулировать любому желающему власти, но в страшных и смертельно опасных жизненных ситуациях Фёдор Иванович никогда никого не предавал и не шел на компромиссы со своей совестью. От рождения царевич не был интеллектуалом в чем не его вина но в глубине души он был глубоко порядочным человеком, которого не соблазняли властные амбиции и жажда бесконечного обогащения. В «мирской», а тем более дворцовой жизни такие качества были явно не в чести, как малопригодные к употреблению. В обыденном понимании это была прерогатива лиц монашеского звания, посвятивших себя только богу, но никак не главы государства на троне.
Внешность и характер у молодого царя-«пономаря» были тоже самые неподходящие: маленького роста, неизящно сложен, неловок, бесхитростен в разговоре, очень прямодушен и порядочен в делах. Он, и в самом деле, выглядел странно для привыкших к безудержной жестокости, произволу и цинизму подданных. Кажущаяся слабость нового самодержца бросалась в глаза и служила дополнительным соблазном к попыткам быстро и легко сменить власть за глаза подданные крестили царя «дураком», а иностранцев поражало его вечно улыбающееся лицо43. Так Баркулабовская летопись даже уверяла, что именно царевича Фёдора, а не Ивана отец ударил посохом по голове, и в силу этого происшествия ум его повредился «Великий князь Иван Василевич первей сына своего Фёдора посохом пробил, а потом сам и сын его старший умерли»44.
Фёдор очень старался оставить престолонаследника. Его жена Ирина Годунова постоянно рожала, но из-за неправильного строения костей таза дети появлялись на свет мёртвыми. Выжила только одна девочка Феодосия. По совету Годунова царь даже готовил специальный указ, разрешающий наследовать престол дочерям, но малышка к великому горю родителей вскоре умерла. Годунов понимал, что проблема в здоровье сестры и даже попытался в 1585 году привезти ей опытную повитуху из Англии. Но кремлёвские оппозиционные ревнители православного благочестия завернули средневековую акушерку, добравшуюся уже до Вологды, обратно в Англию под благовидным предлогом, так что даже «всесильный» брат царицы ничего не мог поделать.
Собственно, именно в тот момент в российской правящей элите стала четко оформляться и набирать силу и привлекательность идея о передаче трона иностранцу и присоединения России к какому-либо европейскому государству. Разногласия были только в личных предпочтениях: Борис Годунов искал опоры у австрийских Габсбургов, продолжая линию Ивана Грозного, а «партия» Шуйских отдавала свои симпатии Речи Посполитой. Польские порядки очень импонировали «бОльшему» боярству из-за давних традиций «свободы», т.е. ограниченной монархии. Сенат обладал большими «вольностями» и даже избирал монархов, что было в глазах российских «принцев крови» огромным преимуществом перед отечественным обычаем земских соборов. Обе группировки вели тайные переговоры с австрийским императором и польским королем и активно обвиняли друг друга в «измене», когда всплывали какие-то подробности их деятельности.
Долгое время ситуация складывалась так, что ближе к успеху была многочисленная и потому более сильная «партия» Шуйских, возглавляемая царским регентом князем Иваном Петровичем. Ослабить позиции Бориса Годунова ей помог случай: в 1585 году царь Фёдор сильно заболел и, казалось, был на волосок от смерти. Борис, не теряя времени и пытаясь любой ценой сохранить престол за сестрой, начал срочные переговоры о её браке с представителем австрийского императорского дома. Царь выздоровел, а факт сватовства с помощью Шуйских был обнародован и предан огласке на заседании Боярской думы. Ситуация обострилась до такой степени, что осенью 1585 года Годунов обратился к английской королеве с просьбой о предоставлении политического убежища ему и всей его семье. Вологодский флот Ивана Грозного был приведен в полную готовность и поползли слухи о том, что часть государственной казны уже вывезена на Соловки и приготовлена для бегства правителя из России.