Всего за 490 руб. Купить полную версию
С того самого дня, как мама оставила меня у бабушки, я лишилась счастья. Все хорошее в моей жизни закончилось, и началось самое настоящие выживание. Если я для отца так долго была любимой принцессой, почему сейчас я никому не нужна? Бабушке я обуза, но она меня не гонит. Отец меня любил? Да! Я помню, как он возвращался домой, поднимал меня на руки, вскидывал высоко к самому потолку, ловил и нежно прижимал к себе, к своей заросшей за день колючей щеке, а я заливалась звонким детским смехом и терлась как щенок обо все, что попадалось о его щеку, о его вкусно пахнущую большую мужскую ладонь, о его одежду. И всегда мне хотелось, чтобы он не снимал меня с рук подольше, и я удобно устраивалась, обняв его своими ручонками за шею, но через пару минут он с силой отдирал меня от себя и ставил на пол со словами:
Все, принцесса. Я голодный.
Мое время кончилось. Начиналось время мамы. Точнее, время очередной ссоры или упреков. Я старалась спрятаться и не слышать, как ругаются мои родители. Я была маленькой, и была уверена, что, если я не слышу, то ничего плохого и не происходит. Иногда я засыпала в своем укромном уголке и не чувствовала, как мама меня переносит в кровать, прижимая к себе и укладывает, накрывая одеялом, и пристраивается рядом на уголке кровати. Отец мог распускать руки, и мама в такие сильные ссоры не оставалась с ним в одной комнате.
Бабушка меня точно не любила. Я это всегда знала. Не проходила дня, чтобы она мне не выговаривала за мое поведение, за то, что я навязалась на ее шею, живу в ее доме. Она очень часто меня наказывала, она вселила в меня страх и понимание, что я никому не нужна на этом свете, что я брошенная, что у меня в жизни ничего не будет. Бабушка Евгения постоянно ворчала, что она ждет, когда мне исполнится семнадцать лет, чтобы выставить на улицу. Она ни в чем меня не поддерживала, ни за что не хвалила. За все мои успехи в школе она меня просто высмеивала. И о чем бы я ее не попросила, она мне постоянно отказывала. Она никогда меня не называла ласковыми именами, не гладила по волосам, не прижимала к себе, обнимая.
Бабушка с дедушкой очень редко меня брали с собой куда-нибудь. Потом, я поняла, что их и самих приглашали-то редко. Как-то нужно было ехать на свадьбу к родственникам, пришлось и меня взять с собой, чтобы не оставлять одну в доме. Меня вместе с другими детьми завели в комнату, нам принесли еду, фрукты и сладости, а еще каждому вручили по шоколадному яйцу-киндер-сюрприз. Я очень проголодалась, мне очень хотелось съесть все с принесенных тарелок, но другие дети к столу не подходили, и я тоже стояла тихо в уголке, наблюдая за происходящим. Дети галдели, разворачивая своего киндера, разламывая и доставая маленькую игрушку. Почти никто не ел шоколадную скорлупу, и я понимала, что для них главное быстрее достать игрушку. Они складывали обрывки яркой фольги и разрушенный шоколад на столик с едой и шумно выясняли, у кого какая игрушка теперь появилась в коллекции. У них было совсем другое детство. Они просто жили со своими детскими проблемами, им не приходилось, как мне, выживать в диких для ребенка условиях в чужом доме с чужими людьми, для которых я обуза на долгий срок. У меня украли детство. Тогда я для себя сделала большое открытие. У меня нет детства. Я точно знала, что оно у меня было я хорошо помнила заросшую к вечеру щеку отца и его взгляд, я хорошо помнила мамины теплые руки и круглые колени, а потом его украли, и сейчас у меня его точно нет. У меня нет детства.
Каждую субботу после купания бабушка меня била и твердила, что я за всю неделю чего-то не сделала, в чем-то ее не слушала, что я вообще никчемная и никому не нужная. И это продолжалось почти до одиннадцати лет. Поэтому я ненавидела этот день, я дрожала и ждала, когда заходила в ванную, что она меня снова будет безжалостно бить, толкать, обзывать. От неудачных толчков и падения на скользком полу у меня остались заметные шрамы. А синяки от побоев бабушки почти никогда не проходили. Я тогда не понимала почему бабушка это делает. Я долго задавала себе вопрос, а что я сделала не так. За что она так издевается надо мной? Почему она так себя ведет со мной? Но потом поняла, когда однажды услышала:
Я ненавижу твою маму, я ненавижу вас всех. Ты мне всю жизнь испортила. Она навязала мне тебя с братом, посадила на мою шею. Я теперь с тобой мучаюсь. Ты мне не нужна. Я только и жду того дня, когда тебе исполнится семнадцать лет, и пусть приезжает и забирает тебя куда хочет, либо иди сама, куда ты хочешь.
Я ненужный человек.
Я обуза.
Можно в это поверить, если слышать это каждый день от родного человека. Я старалась об этом не думать. Я могла часами просиживать с книжкой за школой. Одноклассники уже привыкли к этому и не дразнили меня. Они знали, как мне и моему брату приходилось существовать в доме бабушки и дедушки и, наверное, жалели. Мне было все равно. Я усаживалась на лавочку рядом со школьной спортивной площадкой, доставала книжку, доставала кусочек хлеба и погружалась в чтение, в переживание героев, в череду событий и фантазий. В эти часы меня никто не донимал упреками. Никто на меня не кричал и не ругался. Я могла наслаждаться покоем и одиночеством, смакуя черствый хлеб, почти как самой вкусное пирожное. Долго сидеть с книжкой я не могла начинало темнеть, незаметно подбиралась вечерняя прохлада, я закоченевшими руками с сожалением захлопывала книгу и еще немного мечтательно вглядывалась в тусклое солнце, которое просвечивало сквозь кроны уличных деревьев. Медленно я собирала свой поношенный рюкзачок и неторопливо плелась в дом к бабушке. Своим домом я не могла его назвать. Я там была родная внучка, но чужой и не нужный человечек. Я знала, что сейчас опять будут сердитое ворчание бабушки и хмурое молчание дедушки. Если бы я знала, что сделать, чтобы меня любили в этом доме, я бы сделала, не раздумывая. Эта мысль меня неприятно удивила, но я была очень голодной и уставшей, поэтому не стала больше раздумывать на эту тему. Завтра подумаю.