Всего за 199 руб. Купить полную версию
Один из трех мужчин заметил её приближение и повернулся, двое других продолжали возиться чуть в стороне, склонившись над чем-то.
Приветствую, Матерь, проговорил заметивший её, речь звучала немного шепеляво, мы готовы уйти на лов, что ты делаешь здесь? Охота дело мужчин нашего рода.
Силы твоей руке, Тумуш, ответила Чажре, чуть запыхавшаяся сколько мужей Стены уходит на лов в этот раз?
Я и трое, ответил Тумуш, кивнув в сторону. Теперь женщина видела, что один мужчина держал в руках длинную, согнутую дугой, палку, а второй наматывал поверх неё тонкую нить, Легд погубил свой лук, и мы посвятим духам леса его новый.
А четвертый кто?
Лежри. Он и его женщина хотят отдать Невидимой Матери то, что принадлежит ей. Мы уйдем, когда тень коснется второго камня и будем идти, пока Белый Глаз не посмотрит сверху. Но что ты хочешь от нас здесь, Чажре?
Поговорить с тобой. Негоже мешать тем, кто готовит лук к охоте. Давай отойдем, у меня есть для тебя слово.
Мужчина посмотрел на неё, и, кивнув, указал на поваленное деревце в паре десятков шагов от них.
Подойдя к дереву, Тумуш остался стоять, Чажре собралась сесть, но, подумав, тоже осталась на ногах.
Что ты хотела сказать мне, Матерь?
Чажре еще раз вздохнула, выравнивая дыхание и вспоминая все складывавшиеся в уме слова, и быстро проговорила:
Ты и твои люди должны будут сказать на совете мое слово. И Невидимая Матерь отблагодарит вас самих, и детей ваших.
когда солнце скрылось за стеной, и проходы между домами затянули густые, черные тени, Гонаб дошла до проема, который вел в её жилище. Постояв перед ним, словно в нерешительности, она зашла внутрь.
Отверстие со стороны заката еще не было закрыто заслонкой, и вечерний свет лился внутрь, и через него, и через входной проем. Плетеный из прутьев мат, укрытый козьей шкурой, две корзины, сосуд из красной глины с черным верхом, белый кубок с узкой ручкой. Все, как и было. Здесь вообще редко что-то менялось.
Женщина опустилась на камень, служивший ей скамеечкой, наклонилась и взяла в руки что-то, тускло желтевшее в разбавленном свете. Это был череп. Гладкий, лишенный нижней челюсти, с раковинами, закрывавшими пустые глазницы. Гонаб долго смотрела на него, а потом прижалась лбом к тусклой кости.
Глава третья
И вот белесый свет, льющийся с неба, коснулся статуэтки Невидимой Матери. Она выглядела так же, как и все её изображения волнообразные линии, расширяющиеся книзу, намек на женскую фигуру и ни единой черты лица. Никто не мог даже представить, как выглядит лицо той, что принимает ушедших в подземном доме и смотрит по ночам вниз Белым глазом.
Этой ночью её глаз щурился лишь половинка круга висела в густо-синем небе над Стеной. И, разбиваясь о гладкие камни, которыми был вымощен пол Дома, свет стекал по животам и бедрам трех женщин. Обнаженные, они сидели в одинаковых позах, скрестив ноги и поставив на них локти. Одна мерно повторяла какую-то фразу, и последнее слово, раз за разом, подхватывали две других. Сосуд, казавшийся черным в полумраке, стоял напротив алтаря с фигуркой.
Прервав монотонные повторения, одна из женщин наклонилась, и, подхватив за руку, с усилием подняла посудину, наклонила и сделала пару глотков.
Невидимая матерь, отдавшая нам свои глаза свет, отдавшая нам свою плоть пища, отдавшая нам свою кровь наша женская сила, сегодня мы говорим с тобой! глухо но отчетливо, прозвучал голос Хашмы, мы пьем твою мудрость за эту ночь, и иные без счета, дай же нам её каплю!
Замолчав, она протянула сосуд второй женщине, и та тоже сделала пару глотков.
Напиток был одновременно горьковатым и терпким, и, отхлебнув его, Чажре подумала, что он не изменился с того времени, когда, юной, она впервые попробовала его. Всё так же тянул и горчил, и так же, когда сосуд пустел, в голове начинало шуметь, появлялось чувство легкости и тепла. Напиток не изменился, зато изменилась она сама.
Бдения в Доме Женщин обычно совершались раз в месяц, когда Белый глаз в небе был круглым, полным и грозным, и Чажре часто казалось, что она видит в нем не то гнев, не то тайное обещание. Сейчас до полноты было еще далеко, но они все равно собрались, чтобы решить ибо иначе решать было нельзя, чтобы, наконец, найти ответ, как жить дальше.
С тех пор как часть мужчин их народа, и соблазненные (или похищенные) ими женщины ушли на острова, жизнь на побережье уже не была такой, как раньше. Кровь, пролившаяся на советах, где впервые была оглашена воля какого-то злобного мужского духа холодных вод, впиталась в землю народа Невидимой Матери, как проклятие. И никто не знал, как его можно снять. Вернее, Чажре знала но не могла убедить в этом других.
И они тянулись, мгновения нескончаемой ночи, бдения, прерываемого песней-хвалой, молитвами и питьем. Белый свет, льющийся в проем, потускнел, в Доме стало почти темно теперь Чажре видела двух других матерей скорее как очертания в темноте, сосуд опустел, в её голове плыло, кроме того, стало хотеться избавить тело от лишней влаги. Но это была лишь одна из нескончаемого множества ночей, проведенных в бдении, и женщина уже давно научилась управлять своим телом и разумом.
Когда клочок неба, зажатый в квадратном проеме потолка, начал сереть, а затем голубеть, женщины уже просто сидели в полудреме, не в силах ни говорить, ни, тем более, петь. Их разум, покинув тело, блуждал где-то в краях, где Невидимая Матерь отгоняла ночных духов, и они опять превращались в животных, чтобы бегать в лесах, пока снова не выплывет в небе Белый глаз.
Вы готовы говорить, сестры? прозвучал охрипший голос Хашмы, и Чажре вздрогнула, словно падая из бездонной глубины сна на дно каменного колодца падая вверх. Она и сама не могла бы это объяснить, но так ей всегда казалось.
Мое слово осталось тем же, и я видела его в свете Белого глаза, проговорила она таким же севшим голосом, мы должны искать землю ликшури и покончить с ними.
Мое слово неизменно, эхом откликнулась Гонаб, мы, люди Стены, должны уйти за лес, к нагорью и построить новую стену там.
Когда её голос стих, молчание, темно-серое, как раннее утро, повисло под сводом Дома женщин.
Какое будет твое слово, Хашма? не выдержала, наконец, Гонаб, и та, не поворачиваясь к ней, ответила:
Мое слово прозвучит на совете.
Гонаб медленно брела по проему между домами, разливавшийся в небе свет больно отдавался в глазах, а голова казалось, жила отдельно от остального тела. Это было привычное ощущение после ночи бдения в Доме Женщин, и она не обращала на него особого внимания. Надо найти Джара и поговорить с ним. С ним и с другими, из тех, кто работает с камнем, медью и обращает мольбы к Хелобу. Их голос должен звучать на совете, к ним прислушаются. К ним и к Хашме, но что готовится сказать Хашма?
Она сама не могла бы сказать точно, когда ей стала ненавистна Стена, и море, чей шум в её ушах не смолкал никогда, даже когда его не должно было быть слышно. После того, как убили Латха, или когда его череп стал говорить с ней, или когда Сейчас она думала лишь о том, что может увидеть, как они бросают эту окровавленную землю, и все начнется заново. Вряд ли ей оставалось много она немолода, и боль после еды или без всякого повода часто напоминала ей об этом. Но, все-таки, она еще увидит их исход.
Многое в Стене поменялось со времени, когда она играла глиняными шариками на пыльном полу. Власть совета Трех матерей, когда-то почти незыблемая, явно шаталась. Все-таки, им открыто бросили вызов. А сейчас все большую силу набирали роды, во главе которых стояли мужчины например род Хелоба, хранящий тайну работы с камнем и медью. Что ж, тем больше причин поговорить с Джаром думала Гонаб, хотя ощущала не облеченную в слова мысль о том, что жизнь в Стене меняется на её глазах.