Всего за 480 руб. Купить полную версию
Эти соображения, однако, весьма правдоподобны. Однако тот, кто полагает, что это даст реальное объяснение евклидову характеру нашего представления о пространстве, совершает cireulus vitiosus и совершенно упускает из виду два весьма существенных обстоятельства. С одной стороны, наше собственное тело со всеми его анатомическими свойствами само является феноменом, возникающим в результате локализации сенсорных восприятий, и поэтому, как и использованные выше фикции и вспомогательные конструкции, предполагает трехмерную схему евклидова пространственного закона. С другой стороны, если из прямолинейности или прямолинейного распространения луча света вывести плоскостность пространства, то возникает недоказанное предположение, что даже в случае сильнейшей дифракции и криволинейного распространения света чувство зрения останется нашей пространственной инстанцией, что весьма сомнительно. Более того, евклидова геометрия обладает аподиктической определенностью, непоколебимой необходимостью восприятия, в силу которой она возвышается над всеми простыми эмпирическими истинами как veritas aeterna, и которую Юм, так же как Лейбниц и Платон, строго отличает как знание a priori от знания a postsriori. Гете, который, как известно, очень любил математику, но в то же время обладал тончайшим чувством ко всему человечески разумному, говорит в одном из своих афоризмов: «Когда мальчик начинает понимать, что видимой точке должна предшествовать невидимая, что следующий путь между двумя точками уже мыслится как линия, прежде чем она будет нарисована карандашом на бумаге, он испытывает некоторую гордость, удовольствие. И небезосновательно: ведь ему открылся источник всякой мысли, ему стали понятны идея и реализованное, xotsnüa ei Lotu; философ не открывает для себя ничего нового, геометр открыл с его стороны основание всякой мысли Так, каждый разумный человек знает понятие прямой линии и понятие плоскости; он знает, что такое абсолютно прямая линия, идеальная плоскость, хотя и не может дать ей определения. Точно так же евклидова схема плоского трехмерного пространства обладает наглядной необходимостью, которая не может быть постигнута ни эмпирически, ни логически. Эта схема является основной структурой нашего внешнего мира, основным законом нашего зрения. Мир, основной закон нашего восприятия, основа эмпирического универсума. В этом смысле Кант совершенно прав, когда заявляет, что пространство это «e natura mentis stabili lege proficiscens veluti schema, omnia omnino externe sensa sibi coordinandi». Если бы эмпиристы и реалисты утверждали, что наше представление о пространстве является евклидовым потому, что «пространство само по себе» обладает именно таким евклидовым характером, то это было бы трансцендентально-метафизической догмой, столь же недоказуемой, как и «трансцендентальная идеальность пространства», утверждаемая Кантом. Из нашего рассуждения об абсолютной реальности пространства ничего не следует. Мы можем только знать, что пространственное сознание и локализация других людей и высших животных совпадают с нашими собственными, и что, если не считать оптических иллюзий, реальный эффект наших телесных действий в целом совпадает с эффектом, ожидаемым и заранее рассчитанным на основе нашего представления о пространстве. Но представляется ли мир существам, устроенным совершенно иначе, в той же пространственной форме, что и мне, и останется ли, если отменить всякое сознание, что-либо вообще похожее на нашу пространственную форму, этот вопрос вообще не может быть решен эмпирически. Для практики жизни, как и для эмпирической науки, это, очевидно, совершенно безразлично. Строгий кантианец, следуя за своим учителем до конца, скажет: «Мы утверждаем, следовательно, эмпирическую действительность пространства (с учетом всего возможного внешнего опыта), но не утверждаем ли мы в то же время его трансцендентальную идеальность, т. е. Что оно есть ничто, как только мы опустим условие возможности всякого опыта и предположим его как нечто, лежащее в основе вещей самих по себе». Например, она побуждает нас строить мосты и летать на дирижаблях, изобретать бинокли, телеграфы и телефоны, но, к сожалению, не позволяет нам взобраться на горы Луны и непосредственно рассмотреть столь интересную поверхность Марса. Однако такой ответ был бы в корне ошибочным. Ведь в этом случае под сомнение ставится лишь эмпирическая действительность пространства, в которой Кант и не думал сомневаться. Предложение о том, что звездное небо это всего лишь внешняя проективная сфера нашего зрения и, строго говоря, оптическая иллюзия, т.е. существует только как психологический феномен в нашем сознании, поначалу звучит крайне парадоксально.
И все же его легко сделать правдоподобным, если указать на то, что наши зрительные ощущения, как и осязательные, существуют только внутри нас, а не вне нас, и что только при внешнем представлении образов, сотканных из ощущений, может возникнуть оптический феномен полой сферы, усыпанной яркими пятнами и охватывающей все вокруг. Аналогично, предложение о том, что весь бесконечный космос с его бесчисленными солнцами и звездными системами, свет от которых доходит до наших глаз за годы и тысячелетия, и в неизмеримых просторах которого наша Земля и ее обитатели уменьшаются до атома, исчезающего «quasi niente», ничто, следует рассматривать лишь как субъективную форму восприятия или как закон восприятия, это предположением звучит возмутительно. И все же оно становится правдоподобным, если мы всерьез зададимся вопросом, как это бесконечное пространство может начать проникать в наши представления, в наши мысли извне, если оно не порождено для нас нашими представлениями и мыслями; если, кроме того, мы даже рассмотрим возможность того, что для иначе организованных интеллектов, наделенных иной способностью восприятия и законом локализации, вместо известного нам пространства будет существовать совершенно иная форма мира. Так является ли пространство фантомом? заблуждением? Обман чувств? О нет! Это закон, закон локализации, который деспотически господствует над нашим наблюдающим сознанием, охватывает все аподиктические законы геометрии и обладает для всех нас незыблемой эмпирической реальностью. Достаточно того, что мы (эмпирически) находимся в пространстве. Но пространство находится в нас, находится в сознании трансцендентального, эмпирического субъекта сознания.
Тожество «Я»
Не нужно глубоких психологических знаний и психиатрических исследований, а достаточно житейской доли умения понять, что самосознание человека возникает со временем, а затем, после возникновения, часто прерывается сном и различными патологическими состояниями бессознательного; это можно сравнить с мерцающим, прерывистым, а не постоянно и равномерно светящимся светом. Тем не менее, постоянная идентичность Я это первый базовый факт, или, скорее, базовое условие всего мира, каким мы его знаем. Эти два предложения, казалось бы, находятся в резком противоречии друг с другом, но оба хотят быть истинными, из чего логически следует, что они либо говорят о разных вещах, либо говорят об одном и том же с совершенно разных точек зрения. Нет факта более определенного, чем то, что каждый человек рождается и умирает снова; хотя эта истина, как и подавляющее большинство правил опыта, основана на неполной индукции и поэтому не может быть поставлена на ту же ступень определенности, что и аподиктически определенные истины, например, аксиомы геометрии. Столь же несомненно, что новорожденный ребенок приходит в мир без самосознания, наделенный лишь тупым, неотчетливым, неразвитым чувством собственного существования, во всяком случае, гораздо более самосознательным, чем цыпленок, который вылупляется из яйца и тут же бежит к заранее рассыпанным зернам; что поэтому, если кто-то и допускает наличие у «человеческого ребенка» врожденного эго, то это эго изначально заложено в нем лишь потенциально, или, как сказал бы Лейбниц, «d`une maniere virtuelle». Так называемое расщепление Я, чередование совершенно разных, отдельных сфер сознания в рамках одного и того же физиологического индивида, а также полная потеря памяти, в результате которой навсегда или временно разрывается идентичность самосознания личности, случаются нередко и хорошо известны каждому сумасшедшему. С психологической точки зрения, самобытность и устойчивость «я» у психически здоровых людей факт, зависящий от многих индивидуальных обстоятельств и в целом необъяснимый. И только от нас зависит, как догматические метафизики, спиритуалисты, платонисты, картезианцы и монадологи согласуют свой догмат о стойкой, неизлечимой душевной субстанции с этими фактами опыта. Но тождество и единство «я», о котором говорит трансцендентальная философия, не имеет ничего общего ни с этими психологическими фактами, ни с этими метафизическими догмами, ибо она имеет дело не с тем, что вырождается или отсутствует в душевной жизни человека, не с тем, что может лежать в основе душевной жизни человека как метафизической субстанции, как реального носителя психических явлений, а с чем-то совсем другим. Об ученом полигисторе Иоганне Слейданусе, умершем в 1556 г. после богатой событиями жизни в качестве профессора юриспруденции в Страсбурге, рассказывают, что к концу жизни он внезапно забыл все, что знал; подобные случаи внезапной потери памяти встречаются гораздо чаще. Лейбниц приводит этот пример в «Новых сочинениях», 1. II, гл. I, §12, и ставит глубокий, трудный, интригующий вопрос: можно ли считать человека, который после такой полной потери памяти снова стал молодым и выучил все заново, другим человеком из-за этого полного воссоздания всех его знаний. Он отрицает это в смысле своей монадологии, согласно которой предполагается, что индивидуальная душевная субстанция уже существовала в сперматозоиде и после смерти продолжит свое существование в другой форме. Однако в последнее время, в связи со странными экспериментами по гипнотизации и феноменами внушения, неоднократно наблюдалось, как в одном и том же человеке попеременно возникают два и более совершенно разных состояния сознания с отдельными воспоминаниями, т.е. две и более личности, причем одна из них не знает о другой.