Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Мне хватило всего нескольких секунд ее внимания, чтобы почувствовать себя полным ничтожеством, я в истерике задергал руками, и резко, будто меня сзади ударили хлыстом, развернулся, и не дождавшись ее ответа пошел к выходу. Но понял, что зря это сделал, когда услышал за спиной ее голос, и в нем не было ни злобы, ни обиды, он был по прежнему ласковый, как и раньше, от чего мне стало еще стыднее. Было ощущение, что я только что наступил на красивый цветок, пятясь куда-то спиной. Получается, что у нее больше самообладания, чем у меня. Она сказала еще что-то в след уже громче, но я едва ее слышал, так как уже скрылся в коридоре. Мне было очень стыдно за свое неуклюжее и дерганное поведение, но еще более мне было стыдно вернуться туда и взять из ее рук, эти проклятые конспекты, пропади они пропадом. Я помню как я шел по этому длинному коридору из аудитории, а из глаз лезли не слезы, а камни какие-то, раздражая кожу век.
Вот таким я был рыцарем, который сам падал с коня в грязь, и сам потом считал ее недотрогой. После этого я стал чаще пропускать пары, чтобы не встречаться с ней глазами, и как только стал забывать этот конфуз, явился на лекцию как ни в чем ни бывало, будто ничего этого и не было вовсе. Я так же улыбался как прежде, шутил, и рассказывал истории друзьям. Я всегда сидел за последней партой, чем страховал себя от подозрительных взглядов, и вопросов от надоедливых преподов, которые вечно что-нибудь спрашивали у сидящих на первых рядах. Она конечно заметила мое присутствие, и я был уверен, что она меня ждала, но вот что она скажет мне или как на меня посмотрит для меня было загадкой. Я до конца так и не разобрался, прокручивая тот болезненный эпизод в памяти, обиделась она или нет. Я вспоминал ее выражение лица и те слова вдогонку, и терялся в догадках, какое же мнение обо мне у нее в итоге сложилось. Вспоминал, и постоянно расстраивался, потому что все, что рисовала мне память, было отнюдь не в моею пользу.
Вообще я и раньше за собой замечал, что когда я проявлял интерес к девушкам, то внезапно терял свою мальчишескую неуязвимость и независимость. Будто с меня резко сбрасывали теплое одеяло, к которому я давно привык, и которое единственное меня грело. И каждый укол в таком состоянии мне казался глубоким порезом, который после оставлял бугристые шрамы. Всякий раз когда мне встречалась прекрасная незнакомка, я вместо того чтобы сбавить шаг, наоборот его увеличивал, и вместо того чтобы улыбнуться ей, корчил зачем-то серьезное лицо и отворачивался. Почему происходило такое перевоплощение во мне я понять не мог, да и разбираться в этом никогда не было ни времени, ни сил. Приходилось просто принимать это как данность и подстраиваться. Поэтому в обществе девченок мне до сих пор проще держаться холодно и равнодушно, чем испытывать эту слабость и необъяснимую ранимость, которая мне самому не нравилась, и уж тем более я не хотел, чтобы этот мой недостаток заметил кто-то еще посторонний. На мой взгляд, он меня не украшал, и не придавал искренности, он меня подменял кем-то другим, кем-то более слабым. Но рядом с ней я не мог уже как раньше изображать равнодушие, и вот я снова стал уязвимым и не мог ничего с этим поделать. Я превращался в человека, за которого мне было стыдно перед самим собой.
Но во мне все еще теплилась надежда, что все таки она поймет мое поведение адекватно, как признак моей к ней влюбленности, а не безумия какого-то, каким оно могло показаться кому-то со стороны. Всю лекцию она разговаривала с подружкой, оборачиваясь к ней, я замечал эти прямые линии ее взгляда, которыми она касалась меня. На этот раз я не мог определить, что она ко мне чувствует, ее взгляд был не привычно серьезным и сосредоточенным, но мне он теперь ни о чем не говорил. Как не пытался, я понять о чем она думает, у меня ничего не получалось, и это меня удручало. Чтобы это могло значить, но чтобы это не значило, она все равно на меня смотрела, а значит хотела увидеть, и уже это не так плохо. Как только пара подошла к концу, и все стали выходить из аудитории, она положила мне на парту толстую тетрадь, как бы проходя мимо, и оглянувшись добавила: «Вот!». На ее лице была улыбка, которую колебал легкий ветерок.
И в этой улыбке было для меня больше света, чем перед сияющим зноем за окном. Это улыбка, говорила мне о том, чтобы я не переживал ни о чем, и что все было нормально, и она не обиделась. Эта улыбка была легкой, и дарящей что-то, будто она намекала: «если что, проси любые лекции, я без проблем тебе помогу!». Эта улыбка говорила: «все в порядке парень, расслабься, ты мне тоже нравишься». И все это я разглядел в одной ее мимолетной улыбке. Обычные люди скажут, что я свихнулся, или просто ударился головой, но я был уверен в том, что только что понял всю силу и прочность наших отношений, и крепко, как никогда стоял на ногах. После этой улыбки я в нее влюбился еще сильнее, она превзошла все мои ожидания, абсолютно все. Наши отношения еще даже не начались толком, а она уже так изящно меня простила за мою оплошность. Мне кажется другая бы, да что там, я сам себя бы за это не простил, и не заговорил бы снова. Не зря она мне сразу понравилась, что-то было в ее взгляде в самом начале доброе, что-то все прощающее и все-понимающее что ли. А может и не было, и это мне все так просто кажется сейчас, на волне вдохновения и реабилитации в ее глазах.
Зато теперь я чувствовал, что лед треснул, ну тот, который я сам создал. Я открыл ее тетрадь, и влюбился в ее почерк, даже в цвет ее чернил, которые она расписывала на полях. Каждую букву она выводила с особой внимательностью, подчеркивая уникальность и в то же время красоту каждой буквы. Удивительно, как можно писать так быстро, ведь лекторы не делают в своей речи пауз, и так изящно. Эти записи мне напомнили, романтические старые письма, написанные гусиным пером, вроде того, какое послала когда-то Татьяна Онегину, обливаясь слезами. Но самое главное от этих конспектов пахло невероятно приятно, из-за чего мои ноздри невольно зажмуривались от удовольствия, как глаза от яркого света. Что-то в этом запахе было от луговых цветов и легкости неба, что-то воздушное и едва неуловимое и прекрасное. Как пушинку, которую пытаешься поймать руками, но она отлетает все дальше при каждом взмахе руки.
После этого казуса, мы уже смотрели друг на друга по-другому, и в наших взглядах отражалось ощущение, что это скупое на слова происшествие, раскрыло нас обоих, как огромное окно от пыльных старых штор. Теперь каждый из нас открыл что-то в другом, и то что он увидел, его удивило и привело в восторг. Теперь она больше не смотрела на меня, разглядывая каждый волосок как прежде, а сразу же улыбалась, и отводила глаза в пол, будто уронила что-то на пол. Я же открыв рот, от восхищения ее скромностью и непосредственностью, тут же хотел подбежать и помочь поднять то невидимое, что упало. Да, мне хотелось поднять с пола перед ее глазами, что-то значительное, вроде букета размером с ее рост, или большого плюшевого медведя, или чего-то иного и грандиозного, от чего она будет удивлена и обескуражена. Каждый раз когда я встречал ее улыбку, мне хотелось ее чем-то поразить. Мне хотелось ее отблагодарить, за это прощение, и желание продолжать со мной отношения, после того ужасного моего поведения.
Меня все это время переполняла благодарность, которая мне мешала думать об остальном, и жгла меня невыносимо. Я был обязан, я должен был ее порадовать хоть чем-то, но ни на что грандиозное я решиться не мог, боясь, что все снова получиться так же неудачно как в прошлый раз. И вот однажды, когда у нас было свободное время от занятий, и вся наша группа вышла на улицу погреться, на кажущимся всем нам тогда, волшебном солнце. Оно не лилось, а сыпалась на нас песком, и этот песок щекотал наши тела с наслаждением. О молодость, прости, что был с тобой несерьезен, все что ты мне дала я бережно храню до сих пор. Она села на широкий парапет с подругами, и стала слушать их ничего не значащие истории. Иногда она хмурилась, иногда улыбалась, но все это было скорее, чтобы поддержать рассказчицу, которой важно было ее внимание, чем от того, что ей это действительно нравилось.