Каллихан Кристен - Сладкий лжец стр 13.

Мами́ положила руку на тонкое запястье Эммы.

 Знаешь, раньше я была моделью.

 Правда?  Эмма слегка покачала головой.  Я не удивлена. Вы прекрасны.

Мами́ никогда не отличалась скромностью, если дело касалось ее внешности, но роль она исполняла великолепно.

 До чего же ты милая.

 Просто говорю правду.

Комплимент от одной потрясающей женщины для другой, предположил я.

 Это было в шестидесятых и семидесятых годах.  Мами́ выбрала кардамоновый пирог и аккуратно поставила кусочек в центр своей тарелки, словно он произведение искусства.  Все должны были быть худыми, как палка. Предполагалось, что люди станут жить на воде и сигаретах,  сказала Мами́ с некоторой резкостью, но в ее голосе присутствовала и дразнящая нотка.

Преувеличение часть ее лексикона. Некоторых это сбивало с толку, поскольку они никогда не знали, говорит ли она серьезно. Эти люди никогда не получали второго приглашения.

Эмма, однако, усмехнулась.

 Я не пробовала сигаретную диету. Не уверена, что мои легкие выдержали бы.

 Конечно, нет. Держи их розовыми и здоровыми, дорогая.

 Я постараюсь.

Я не хотел думать ни о чем розовом или здоровом, относящемся к Эмме. Хмыкнув, я потянулся за ванильно-вишневым макароном. Эмма заметила казалось, она все поняла обо мне, так же как и я о ней,  и быстро отвела взгляд. Как и я, она пыталась игнорировать проблему. Почему-то от этого стало только хуже.

 Но что такое жизнь без еды?  продолжила Мами́, пожимая плечами.  Не та, в которой я хочу жить. Поэтому  Она хлопнула ладонью по столу.  вот что нужно делать. Выбрать что-то одно на пробу и насладиться. Есть лакомство сто́ит медленно, позволяя вкусам играть на языке. А завтра?  Она снова беззаботно повела плечами.  Если почувствуешь, что тебе абсолютно необходимо что-то сделать для поддержания фигуры, соверши длительную пробежку в гору. Или, может, просто представь, что делаешь это, а затем продолжи свой день. Я бы так и поступила.

Эмма засмеялась. И каждый волосок на моем теле поднялся. Господи, ее смех действовал на меня каждый раз, когда я его слышал. Тот самый смех из спальни. Который ожидаешь услышать после классного утреннего ленивого траха, когда все вышло вяло и не слишком горячо, и вы смеетесь просто ради удовольствия. Я проглотил кусок макарона, и он чуть не застрял в горле. Понятия не имею, почему именно эта аналогия пришла мне на ум. У меня точно никогда не было такого утра. Я никогда ни с кем не расслаблялся настолько, чтобы достигнуть подобного дзена.

Но образ застрял в голове. Я увидел ее в солнечном свете: золотые волосы разметались по моей смятой подушке, губы припухшие и мягкие. Проведя рукой по лицу, я попытался собраться. Нет уж, нельзя думать об этом. Взгляд Сэла столкнулся с моим, и выглядел он так, словно находился примерно в двух секундах от того, чтобы расхохотаться до упаду. Ага. Он точно знал, как сильно на меня повлияла эта ситуация.

 Только представьте, а?  сказала Эмма, все еще улыбаясь.

Я знал, что она говорила об упражнениях, но мой вновь обретенный сексуальный инстинкт воспринимал это по-другому, и я продолжал представлять нас в постели. Адский ад.

Мами́ снова пожала плечами.

 Как и сама жизнь, еда предназначена для наслаждения. Никогда нельзя вступать с ней в войну, ведь мы редко побеждаем.

Улыбка Эммы походила на сияние солнца.

Я отвернулся и сфокусировался на Мами́. Она уговаривала Эмму выбрать пирожное. Впервые за все время в моем животе свернулся клубок нервов. Люди ели то, что я готовил, в течение многих лет. Мне было все равно, что они думают об этом. Выпечка и готовка хобби, которыми я занимался только для себя и больше ни для кого. И все же, вот он я, желаю произвести впечатление на женщину с помощью приготовленных мною вкусностей.

Эмма прикусила щеку изнутри, и на ней появилась небольшая ямочка. С таким взволнованным выражением лица она походила на милого ребенка.

 М-м-м. Я даже не знаю. Все выглядит таким вкусным.  Она оторвала взгляд от угощений и оглядела всех нас.  Что посоветуете?

Сэл принялся ратовать за печенье. Мами́ начала предлагать торт.

 Брест[27].  Слово вырвалось у меня изо рта рычащей командой.

Дерьмо.

Глаза Эммы расширились.

 Что, прости?

Сэл усмехнулся.

Ерзая на стуле, я боролся с желанием сбежать.

Ни при каких обстоятельствах не думай о ее голой груди, придурок.

Да уж, слишком поздно.

 Париж-Брест.  Дернув головой, я кивнул на пирожное в форме колеса.  Это десерт, названный в честь велогонки на рубеже девятнадцатого века.

 Ах.  Она покраснела. Так мило.  Верно. Брест.

 Он очень вкусный,  сказала Мами́, прекрасно скрыв свое веселье.  Заварное тесто знаешь, как в эклерах,  и начинка из крема пралине, а сверху свежая малина.

 О да, пожалуйста.

Прежде чем Мами́ успела потянуться за сервировочным ножом, это сделал я. Ничего не мог с собой поделать. Если Эмма собиралась съесть что-то созданное мною, я намеревался обслужить ее сам.

Даже если наблюдение за тем, как она ест, в итоге прикончило бы меня.

Она взялась за край стола, будто пытаясь удержать себя от того, чтобы преждевременно не схватиться за тарелку. Жадная девчонка.

Мой член это одобрил. Пожалуй, даже слишком.

Настолько спокойно, насколько мог, я подал ей кусочек, добавив немного малины, а после обслужил еще и Сэла, чтобы чем-то занять руки. Они казались такими огромными, такими неуклюжими из-за женщины ростом пять футов шесть дюймов[28].

Все мои попытки игнорировать Эмму оказались сплошным притворством. В ту же секунду, когда она подняла ложку, я сделал глубокий вдох, наблюдая, как ее розовые губки размыкаются, мельком увидел ее язык. Кусочек пирожного скользнул ей в рот, и она застонала.

Этот звук обвился вокруг моего члена, сжал мои яйца горячей хваткой. Я тоже чуть не застонал. Я знал, каков на вкус десерт у нее во рту, насколько гладким ощущается крем на ее языке. Это был мой крем. Я сделал его. Мои руки доставили ей это удовольствие, знала она об этом или нет. Ее стоны предназначались мне.

На меня нахлынул прилив энергии, и голова немного закружилась.

Она сунула в рот еще одну ложку с десертом. Медленно. Смакуя. Ее веки опустились. Ресницы затрепетали, и она вздохнула.

Святые угодники.

За столом повисла тишина, и Эмма остановилась, смущенно оглядываясь по сторонам. Затем слизнула с уголка рта золотистую крошку она определенно собиралась меня убить.

 Извините. Это невероятно вкусно.

По всему телу пронеслось удовлетворение, чистое и прохладное, будто свежий лед. Мне хотелось взять эту ложку и начать кормить ее. Заставить ее стонать снова и снова. Дерьмо.

Заворчав, я положил себе кусок кардамонового пирога. Если бы я сейчас съел Брест, то, вероятно, кончил бы прямо в штаны.

 Где вы покупаете десерты?  спросила Эмма Мами́.

 О, я не покупаю,  ответила она.  Они домашние.

 Правда?  Эмма положила в рот малину.  Вы восхитительный пекарь.

Я бросил на Мами́ быстрый предостерегающий взгляд, поэтому она просто отхлебнула кофе и неопределенно хмыкнула. Да, я был трусом и не хотел, чтобы Эмма узнала, что она ест то, что я приготовил. Я стеснялся этого.

Сэл наблюдал за нами все время, явно находя мой дискомфорт чертовски забавным. Но вместо того, чтобы толкнуть меня под автобус, он бросил мне спасательный круг вероятно, потому, что жил на моей территории и не хотел спать с одним открытым глазом.

 Мами́ обладает множеством талантов.  Он поставил пустую кофейную чашку и потянулся за бокалом для шампанского.  Она научила меня шить.

 Это правда,  подтвердила Мами́.  Он был милым маленьким мальчиком, пробирался в мою гримерку, чтобы поиграть с моими платьями, пока его отец работал тут.

 Папа бизнес-менеджер Амалии,  объяснил Сэл.

 Однажды,  продолжила Мами́,  Сальвадор случайно разорвал Halston[29].