Каллихан Кристен - Сладкий лжец стр 14.

 Ох,  взвыл Сэл, закрывая лицо руками.  Это было винтажное золотое вечернее платье из ламе́[30].

Я понятия не имел, что это значит, но, судя по выражению лица Эммы, она крайне сочувствовала Сэлу.

Мами нежно рассмеялась.

 Он так расстроился из-за этого, что я решила научить его, как все восстановить.

 И никогда такого не повторять,  улыбнулся Сэл.  Она подарила мне Halston на шестнадцатый день рождения.

Эмма положила подбородок на сцепленные руки.

 Вы надели его?

 К сожалению, тогда я еще не был готов к подобному. А к тому времени, когда осмелился, эта штука не налезала на мои бедра. Оно до сих пор висит у меня в шкафу. Можешь попробовать вырвать его из моих хладных, мертвых рук.

Эмма снова засмеялась. А я запихнул в рот еще один макарон. Вероятно, я собрался вывалиться из-за стола, объевшись сладостями, но лучше так, чем пялиться на Эмму влюбленными глазами, как идиот.

 Я была счастлива иметь рядом человека, разделявшего мою любовь к моде,  сказала Мами́.  Увы, мой милый Титу́ этим совсем не интересовался.

 Откуда ты знаешь, Мами́?  Я взял еще один макарон.  Ты ведь никогда не спрашивала.

 Ну, теперь бы могла.  Она игриво шлепнула меня по руке.

Уголок моего рта приподнялся.

 Слишком поздно. Я оскорблен и уже не заинтересован.

 Дерзкий мальчишка.  Мами́ усмехнулась, а затем сморщила носик.

Эмма наблюдала за нами своими зоркими глазами.

 Вы двое очень близки,  сказала она, когда наши взгляды встретились.

 Мы были близки даже до смерти моих родителей.

Если Мами́ и удивилась тому, что я рассказал Эмме о родителях, то не подала виду. Она с нежностью посмотрела на меня затуманенными глазами. Я мог бы смягчиться из-за этого взгляда. Но потом вспомнил ее назойливое вмешательство в мою личную жизнь. Я бросил на Мами́ косой взгляд.

 В детстве она читала мне сказки на ночь.

Мами́ внезапно заинтересовалась несуразными коктейльными кольцами[31] на своих пальцах. Неужели она действительно думала, что я забуду маленькую уловку, которая привела меня сюда?

Я переключил внимание на Эмму.

 Моей любимой была «Мальчик, который кричал «Волк!»[32].

Губы Эммы дернулись, в глазах засиял свет, и я вдруг понял, что реагирую на это так, будто этот свет льется прямиком на мою душу, расширяя пустующую пещеру внутри ее. Я боролся с улыбкой, яростно боролся, ведь все, чего я хотел,  это широко улыбнуться и рассмеяться вместе с ней.

 Она напугала меня до смерти,  мягко продолжил я,  и я больше никогда не вводил никого в заблуждение.

 О, ну ладно,  весело пожурила меня Мами́.  Считай, что наказал меня. А теперь заткнись и ешь свой пирог. Будь хорошим мальчиком, ага?

Смешок вырвался из меня прежде, чем я успел сдержать его. Чертовски хорошее ощущение. Мне стало легче, когда я увидел Эмму: ее губы приоткрылись, словно в изумлении, а голубые глаза сверкнули. А затем она улыбнулась мне, словно я сделал ее день лучше, просто рассмеявшись.

Улыбка пронзила меня в самое нутро, и на секунду я забыл, как дышать. Единственный раз, когда я чувствовал себя так,  когда я летел надо льдом, петляя между защитниками, и легким движением запястья отправил шайбу в сетку.

На меня обрушились горе и утрата, такие холодные и темные. Воспоминания выбили из меня смех, и я поймал себя на том, что спешно вскакиваю на ноги, гремя посудой. Кровь прилила к голове, горло болезненно сжалось. Мой голос звучал будто издалека, когда я пробормотал отстойное:

 Прошу меня извинить. Нужно вернуться к работе.

А затем я бросился прочь, зная, что все они смотрят на меня, и чувствуя себя полным идиотом. Я не мог найти в себе силы беспокоиться об этом в тот момент. Лишь в одном я был уверен: мне нужно держаться подальше от Эммы Марон.

* * *

Мами выследила меня часом позднее. Это оказалось несложно я был на кухне. Когда хоккей ушел из моей жизни, кухня стала моим убежищем, единственным местом, которое по-прежнему казалось мне знакомым и чистым. Здесь я полностью контролировал ситуацию. Здесь я все еще был королем.

Я не оторвался от разделывания лимона Мейера[33]. В уничтожении фруктов есть определенное удовлетворение.

 Что готовишь?  спросила Мами́, подходя к длинной мраморной столешнице. Учитывая, что отец Мами́, мой прадедушка, обучал меня, она точно знала, как много значит для меня выпечка и что мне нужно, чтобы вернуться к ней. В тот день, когда я возвратился в Роузмонт, разбитый и поверженный, она чуть ли не силой затолкала меня на кухню и велела приступать к работе. С тех пор я готовил для нее и Сэла.

 Лимонный тарт[34].

Мами́ посмотрела на двенадцать маленьких формочек, которые я приготовил.

 Маленькие тарталетки. Вкусно.

Я хмыкнул. Сначала я сделал тарталетки, а после начал заниматься тестом, которое планировал оставить в холодильнике на ночь. Я экспериментировал с булочками для завтрака, и, похоже, метод сработал. Хотя тесто оказалось весьма привередливым. В один день все удавалось на ура, а во второй не удавалось вовсе.

И все же я бы предпочел работать с тестом, взять от этого занятия немного энергии. А тарталетки ну, их нужно было сделать.

 Прошу прощения, что ушел так внезапно.

Эти слова принесли боль, но многие вещи делали это.

Мами́ без осуждения цокнула.

 Понимаю. Хотя, возможно, наша гостья могла не понять.

Наша гостья. Мои внутренности неприятно перевернулись. Во мне было шесть футов четыре дюйма роста и двести двадцать фунтов костей и мышц. Мужчины боялись встретиться со мной лицом к лицу. А я убегал от женщины ростом пять футов шесть дюймов, которую мог поднять одной рукой, как будто моя задница была в огне.

Что она подумала обо мне? Я схватил еще один лимон, надрезал его и раздавил над ситом голой рукой. Яркий, свежий цитрусовый запах заполонил мои легкие. Ей нравится запах лимонов. Эмма сказала, что они напоминают ей о счастье.

На кухне было тепло от печей, в которых я пек багеты. На плите кипел ужин, выделяя аромат запеченных в вине овощей и тимьяна. Обычно я находил удовольствие в этих вещах, но не сегодня.

 Ты считаешь, я должен перед ней извиниться, не так ли?  выпалил я.

Мами́ долго смотрела на меня, а затем вздохнула.

 Только если хочешь. Неискренние извинения ничего не сто́ят.

 Я сделаю это,  сказал я, концентрируясь на лимонах.  Но особого желания нет.

Она рассмеялась, положив холодную руку на мое плечо.

 Ах, Титу́, твоя откровенность прекрасна. Никогда не меняйся.

 Хм-м.

 Оставь пока все как есть. Может, позже

 Мами́,  я отложил лимон и повернулся к ней,  ты должна прекратить эту чушь со сватовством.

 Сватовством?

Я посмотрел на нее долгим взглядом.

 Я серьезно. Мне сейчас не нужны отношения.

Мысль о том, чтобы открыться кому-то, тем более тому, кто может завладеть моим сердцем и, следовательно, разбить его, заставила мой желудок сжаться.

Я держался подальше от женщин с тех пор, как Кассандра ушла меньше чем через месяц после того, как я бросил игру. Она предельно ясно дала понять: мое положение в хоккее это то, что она ценила. С другой стороны, я был в таком раздрае тогда, так что тоже должен взять на себя некоторую вину за расставание. Со мной было совсем непросто находиться рядом. Я огорчился, когда она ушла, но не скучал по ней, и это говорит о многом. Я стал тем самым человеком: поверхностным типом, который желает кого-то не за то, кто он есть, а лишь за то, что этот человек облегчает ему жизнь.

 Кто говорит об отношениях?  возразила Мами́, будто это совсем не то, что она замыслила.  Я просто думаю, что тебе не помешала бы компания кого-то твоего возраста.

 Сэл моего возраста,  заметил я, лишь бы поддразнить ее.

 И, если бы ты на самом деле проводил с ним время, может, я бы так и не волновалась.

 Мы достаточно много времени проводим вместе. Он говорит мне, что хочет поесть, а я говорю ему не оставлять обувь у бассейна.