Стоп! раздался громкий окрик Надьки-цыганки. Так дело не пойдет. Что мы, девки, не люди, что ли? Видно же, что девчонка не придуривается. Оставь, Сашка, тряпку, без тебя домоем.
Саше припомнилось, как когда-то отец рассказывал: «Цыгане люди очень интересные, своеобразные. Каждого нового человека они себе рисуют в черных красках, а потом, когда узнают поближе, начинают белых красок добавлять». Она еще совсем маленькая была, когда это слышала, а надо же, запомнила дословно.
***
Вечером отворилась дверь камеры и конвойная впустила в «хату» Василису Дунаеву собственной персоной. Увидев Сашу, она обрадовано бросилась к ней. Девушки обнялись так, словно близкие подруги, не видевшиеся много лет и истосковавшиеся друг по другу.
Василиса поведала, что когда их вместе привез сюда автозак, то выяснилось, что в суде ей не выдали какую-то сопроводительную бумагу, без которой тюрьма принять ее ну никак не могла. Пришлось отправляться в обратный путь, получать эту чертову сопроводиловку, снова трястись чуть не двести километров от Москвы до Макарьевска. Рассказывая свою эпопею, Василиса что-то, не прерываясь, мастерила. Изготовив какую-то мудреную спираль, она приготовила в чайнике сосиски (и откуда они только взялись?!), и были они, после невыносимо вонючей тюремной баланды, такими вкусными, что Саше казалось ничего вкуснее она в жизни не ела.
Глава пятая
Выйдя от Патрона, генерал Мингажев отправился в один из спальных районов Москвы, где в старой, все еще ждущей реновации хрущобе дожидался его верный и преданный человек, пожалуй, самый верный и самый преданный, что были в окружении Марата Дамировича Мингажева за все долгие годы его службы.
***
«Есть в Союзе три дыры Термез, Кушка и Мары» этот назойливо навязавшийся стишок повторял и повторял, лежа на жесткой койке плацкартного вагона, выпускник школы милиции Андрей Прутков, отправляясь по распределению как раз в одну из этих «дыр» приграничный Термез. Прутик, как называли его однокашники, был обижен на начальство, на судьбу, на все на свете за то, что обошлись с ним, как он полагал, в высшей степени несправедливо, сослав в этот Богом забытый край. «Но ничего, он им (кому «им», он и сам толком не знал) всем покажет, узнают еще, кто такой Андрей Михайлович Прутков. Дайте срок, еще и в столицу на белом коне въедет.
И он показывал. Надо отдать должное, оперативной смекалки, какого-то особого чутья на ситуацию, расторопности и служебного рвения было ему не занимать. Как не занимать и беспринципности, когда он выполнял, не задумываясь и не обсуждая, приказы начальства. И все же однажды чутье его подвело. Хотя Как посмотреть, ведь не зря же сказано не было бы счастья, да несчастье помогло.
Случилось это ночью, во время дежурства капитана Пруткова по отделению. Пэпээсники приволокли пьяного, правда, очень прилично одетого мужика с дорогим кожаным портфелем. Никаких документов у него при себе не было. Себя он назвать категорически отказался и, потребовав уединения с дежурным офицером, стал диктовать капитану какой-то номер телефона, с тем, чтобы тот немедленно связался с неведомым абонентом там ему, дескать, все объяснят. Прутков номер записал, но звонить сразу не стал, а задержанного отправил в «обезьянник». Что там потом произошло, долго и лживо объясняли сержанты, которые, ссылаясь на то, что им было оказано сопротивление, пинали бедолагу с особым остервенением.
Только часа через два Прутков наткнулся снова на номер телефона, записанный в настольный ежедневник, и решил все-таки позвонить. После первого же гудка в телефонной трубке раздался властный голос: «Представьтесь», и так это слово было произнесено, что ослушаться не посмел. Назвав себя по всей форме, так и не осмелившись спросить, с кем говорит, он изложил суть дела, ответил на вопрос, как выглядит доставленный, и услышал: «Сейчас к вам подъедут». Минут через пятнадцать вошли двое в штатском, но такого вида и выправки, что сомневаться в их принадлежности к грозной службе не приходилось. Впрочем, тут же они эту свою принадлежность и подтвердили, предъявив удостоверения в красных кожаных обложках. Через минуту ворвался в отделение и начальник, подполковник, позже и генерал, начальник областного управления, приехал. Сержантов, в наручниках, увезли, Пруткову велели писать рапорт обо всем происшедшем.
Днем капитана взывали в отдел кадров того ведомства, где он служил, и кричали так, что даже слова разобрать было сложно. Хотя понял капитан из матерного, в основном, крика, что на этом, в лучшем случае, карьера его закончена. Что ждет его в случае худшем, и думать было страшно.
Что и говорить, все могло закончиться для Пруткова весьма скверно, не окажись в ту пору с инспекторской проверкой в Термезе подполковник Мингажев. Возглавлял он тогда инспекцию личного состава, которую сами менты с опаской, но и не без сарказма называли «гестапо». Чем-то главного «гестаповца» капитан заинтересовал, беседа их длилась больше часа, продолжалась бы, наверное, и дольше, но столичный подполковник спешил в аэропорт. Капитан его провожал, не позволив к чемодану даже притронуться, и самолично занес багаж в самолет, благо служебное (пока еще служебное!) положение позволяло.
Через неделю капитан милиции Андрей Михайлович Прутков убыл в распоряжение отдела кадров управления внутренних дел необозримого сибирского края, на территории которого могли разместиться Бельгия, Франция и сколько-то там Швейцарий. После этого никто никогда о капитане ничего не слышал. И понятное дело, что никому и невдомек было, что отправился капитан не в сибирскую ссылку, а долетел только до ближайшего от Термеза крупного города, откуда прямиком отправился в белокаменную столицу.
Мингажев, беседуя с капитаном Прутковым, безошибочно определил главное никаких моральных устоев для этого человека не существует. Он будет выполнять приказ, не задумываясь ни о чем, кроме того, что приказ должен быть выполнен. А уж какими средствами и какой ценой значения не имеет.
***
Именно Андрей Михайлович Прутков, ставший к тому времени подполковником, хотя как выглядит милицейская форма давно уж позабыл, ждал сейчас на конспиративной квартире своего шефа и благодетеля генерала Мингажева. За все эти годы, Марат Дамирович, сделавший головокружительную карьеру, ни разу не пожалел о своем выборе. Генерал не ошибся Прутков служил не родине, не системе; не задумываясь о таких «глупостях», как данная когда-то присяга, честь и совесть, он служил одному человеку. Служил верой и правдой, если, конечно, в действиях мерзавца и негодяя может быть хоть какая-то правда.
***
Тем поздним осенним вечером, возвратившись после аудиенции с Патроном, генерал посвятил клеврета во все подробности своего коварного замысла.
Хотят Аникеева получат Аникеева. С ним почти все ясно, детали отработаешь. Кстати, пока не забыл: уточни, чем он так сумел насолить нашей уважаемой Екатерине Всеволодовне. Насколько я знаю, на самоубийцу этот деятель не похож, встать попрек дороги у Заклунной надо совсем больным быть, Катька-стакан обидчиков не прощает, при своем верном подручном генерал в выражениях не стеснялся и «эзоповым языком» себя не обременял. Но это все детали, вернее сказать, шаги, которые нас должны привести к главной цели, и Мингажев многозначительно произнес: Михей
Открыл стоящий на комоде сигарный ящик, достал оттуда сигару, качеством ничуть не уступающую той, что недавно курил влиятельный хозяин загородного дома, умело ее обрезал и раскурил (а ведь утверждал хитрец, что в сигарах ничего не смыслит!) и повторил произнесенное не далее как пару часов назад: В порошок сотру! И имей ввиду, Прутик, каким-то неведомым, одному ему известным образом узнал он юношеское прозвище Пруткова и никак иначе его с тех пор не называл, никаких других заданий, пока с этим не справишься, у тебя нет.