Всего за 100 руб. Купить полную версию
Я подошла поближе, чтобы рассмотреть кособокое картонное творение, неряшливо выкрашенное в буро-зелёный цвет и уляпанное сверху бумажными снежинками, вырезанными из тетрадных страничек в клеточку.
Я представила себе, как Вовка, набегавшись с фотоаппаратом по редакционным делам, садится вечером на диван рядом с больным сыном, в одиночестве прождавшим его весь день, берёт ножницы, бумагу и чикает, чикает, чикает
Сердце моё наполнилось мучительной, но сладкой болью. Коллега открылся с другой стороны. Володино отцовство меня умиляло.
А я долго думал, чем тебя удивить, вышел из кухни Вовка, решил, что яблочный штрудель со щепоточкой корицы, с капелькой мёда в новогоднюю ночь самое то.
И с ванилью! поднял вверх указательный палец Влад.
И мы втроём рассмеялись.
О чём-то громко срежиссированным весельем базлал телевизор.
Мы сидели втроём за столом, хохоча ни о чём, ели утку, приготовленную по-китайски.
Утку предлагалось кушать с рисовыми блинчиками, завернув туда брусочки свежего огурца и стебельки порея.
Ели креветки, поданные Вовкой с чесночным соусом; аккуратно пробовали очень острую баклажанную закуску.
Владик, поклевав, как птичка, выпорхнул из-за стола и, усевшись на ковёр по-турецки, зашуршал, забряцал детальками лего. Да так у кучи и остался, потеряв интерес к отцу и ко мне, им не званой гостье.
Мы с Вовкой дули шампанское и без злорадства сплетничали о своих журналистских собратьях, вспоминая смешные случаи и переделки, в которые все мы время от времени попадали.
Потом Вовка подарил мне шерстяные носки, которые я сразу надела.
А ещё кучу снимков.
Вовка запечатлел меня за работой то склонившейся над рабочим столом, то с диктофоном в руке, то сидящую на планёрке.
Это были живые фото.
Сделанные исподволь.
Других таких у меня не было никогда.
И уже не будет.
Я подарила Вовке тёплый шарф, зная его привычку ходить с голой шеей. Вовка погладил шарф рукой, как котёнка. И мне, под воздействием шампанского, казалось, что шарфик вот-вот замурлычет.
Я почувствовала, как тяжесть предновогодних недель легла мне на плечи. Сытость клонила в сон. И я, ничуть не смутившись своей внезапной усталости, прилегла на диванчик, там, где сидела.
И вот уже сплошным потоком шума, не облачённые в слова, текли из настырного телевизора размытые звуки.
Вдруг слово «втроём», наделённое совсем новым смыслом, смело вынырнуло у меня из-под сознания. Так неожиданно и мощно перед «Титаником» нарисовался судьбоносный айсберг.
«Втроём. Я, Вовка, Влад», читалось сквозь туман.
Но мой «Титаник» стушевался.
Решать, как быть со словом «айсберг», он не желал.
Схитрил.
Растаял.
И я, в полусне, в полунеге, мечтала только об одном. О том, чтобы плед, клетчатый и тёплый, покрывающий кресло, взметнулся бы над комнатой, будто ковёр-самолёт, и лёг на моё озябшее тело.
И плед взметнулся и лёг. Володя накрыл меня им.
Проснулась я рано.
Окно было тёмным.
На фоне этой темноты вдалеке исправно дымили две заводские трубы, выпуская на волю расплывчатые перистые облака «сладкой ваты».
Одно облако было голубым.
Другое розовым.
Город уже не спал. Миллионы утренних звуков, издаваемых в эту секунду человечеством, сливались в общий вселенский гул.
От этого гула, от вида «сладкой ваты», от того, что я проснулась на чужом диване, в джинсах, в водолазке и в шерстяных носках, накрытая чужим пледом, душу мою охватила смута.
Я чувствовала себя виноватой.
Как будто сделала что-то плохое.
«Но что? мучительно думала я. Вечер прошёл пристойно. В чём же дело?»
И тут я представила себе вот что
Сейчас проснётся Вовка. Нальёт мне кофе. Принесёт на блюдечке кусочек яблочного штруделя. С корицей и капелькой мёда И, конечно, с ванилью!
Я буду есть и пить. А Вовка будет смотреть мне в глаза. Ловить каждое моё слово.
А я Что я?
«А я сейчас же должна отсюда свалить», решила я, резко скинула с себя плед, поднялась с дивана. Стянула носки, сунула их в сумку, стоящую в коридоре, оделась и очень тихо вышла из приютившей меня в новогоднюю ночь Вовкиной квартиры.
Я агрессивно шагала по городу.
А слово «втроём», словно вирус, подхваченное мной накануне, свербящей ноющей болью оседало глубоко в ушах и в раздражённом горле.
Я трясла головой.
Плевала в снег заражённые слюни.
Я хотела от слова «втроём» поскорее избавиться.
«Вовкина забота блестит, как липкая паутина на дереве, зло думала я, а я безмозглая Муха-Цокотуха, пляшу под дудку Вовки-паука за яблочный пирог А паучок уж потирает лапки: «Попалась, милая попалась».
Мне стало жаль себя.
Я подозревала Вовку в нечистоплотных помыслах. Мне казалось, он хочет использовать меня как бесплатную няньку для своего больного сына.
Зачем я связала себя знакомством с этим человеком?
Ведь Володька мне даже не очень-то и нравился.
Ты фотки свои у меня оставила, сказал мне Володька, позвонив днём.
Извини. Я спешила, выкручивалась я, у меня статья срочная.
Ладно У тебя будет повод зайти ещё раз.
Ты извини мне писать нужно.
Влад привет тебе передаёт.
И ты ему передай.
О Владе я старалась не думать. Мысли о больном бледном мальчике с горбом на груди вселяли в меня ещё большую панику, чем мысли об его отце.
Я решила спасаться.
Я отыскал начальника. Им оказался мосластый высокий англичанин.
Под козырьком бейсболки его глаза (уже давно не молодого человека) метали гром и молнии. Начальник яростно «собачился» с трудягами местного «разлива» на их языке. Те слушали молча, рассеянно поглядывая на уложенную ими (похоже, не вполне искусно) тротуарную плитку.
Я поздоровался.
На неуверенном английском объяснил, что вчера заселился во-о-он в ту квартиру, и ткнул я пальцем в сторону окна своей холостяцкой дыры.
Окей, окей, одобрительно покачал головой начальник, в секунду сменив гнев на милость.
Вообще-то, SOS! не согласился я. И с жаром поведал о том, что меня одолел лишайный котёнок, что я не хочу подцепить ненароком заразу и на дух не переношу уличных кошек.
Начальник слушал.
Кивал головой.
Существуют ведь специальные службы, ободрённый его внимательным к себе отношением, закруглил я свой пылкий монолог, пусть работники такой службы приедут, утилизируют котёнка куда надо и дело с концом.
Не надо службу, отрезал начальник, дорого. Я сам с котёнком справлюсь. Один на один.
И как же? заинтригованный таким решением, полюбопытствовал я.
А-а-а, англичанин махнул рукой в сторону эвкалиптовой рощи, вывезу подальше, и «концы в воду».
Ну, как знаете, как знаете, нехотя поддержал я решение начальника, а когда?
Так прямо сейчас, сказал он мне и, широко гребя в воздухе длинными мощными руками, резко куда-то пошагал.
Минут пять спустя, сидя на балконе, я наблюдал такую картину. Начальник в резиновых санитарных перчатках по локоть выманивал из гущи олив облезлого котёнка (того самого, с розовым хвостом). Он крутил у животного перед носом кусочком, очевидно, чего-то вкусного.
Котёнок купился.
И тут же был сцапан.
Посажен в холщёвый мешок!
Я проснулся ночью.
Не сам.
Я был разбужен.
Надрывный кошачий вопль был тому причиной. Звук раздавался из-за балконной двери.
В ночи я припомнил Стивена Кинга, его «Кладбище домашних животных» и неумело перекрестился.
«Нет, думал я, покрываясь испариной, это не ты, мой маленький розовохвостый друг. Ты в эвкалиптовой роще. Конечно, уже не живой Давай, покойся с миром».
Но хайластое животное покоиться не желало.
Я подошёл к двери.
Глянул в стекло.
Это был он!
Мой голохвостый выходец из ада!
У-ф-ф-ф! работник ветеринарной клиники, жгучий красавчик-качок в бирюзовом спецкостюмчике, «как чёрт от ладана», отпрянул от больничной кушетки, на которую я вытряхнул лишайного котёнка из картонной коробки. Да у него же хвост как будто поросячий!