Всего за 300 руб. Купить полную версию
Я воевал за нашу страну великий Советский Союз и присягал нашему флагу, а не всей той сволочи, которая сегодня правит Россией. Всё, что я вижу вокруг, это торжествующая мразь, жиреющие нувориши, а народ-победитель живёт в нищете и не смеет даже рта открыть, чтобы высказаться вслух.
Так вот: я скажу!
Два последних года я ношу в ухе аппарат, без которого вообще ничего не слышу. И, чтобы вы знали: я почти всё время держу его выключенным, потому что не желаю слышать враньё, которым нас пичкает власть. Телевизор я не смотрю по той же причине.
Но сегодня, в семьдесят пятый День Победы, я надену все свои ордена и медали, включу слуховой аппарат и приду на телестудию, куда меня вызвали вместе с другими ветеранами для торжественного, как они сказали, разговора в прямом эфире. Я им устрою разговор!
Жить мне, понятное дело, осталось недолго, и после того горя, что довелось пройти, бояться мне нечего. В сорок четвёртом в гестапо мне, пацану, ломали пальцы, когда дознавались, откуда и как я оказался на закрытом объекте, да ещё с немецким «вальтером» в кармане. Откуда мне было знать, что там был за объект? Я три дня назад бежал из шахты, где нас заставляли таскать уголь, а поляк, мой напарник, скрутил в штольне шею надзирателю и забрал у него пистолет. Мы тогда поднялись наверх вместе с другой сменой и ушли через окно раздевалки, имея в запасе три часа, пока не кинутся искать. Поляка застрелили полицаи в соседнем городишке, а я по руслу ручья ушёл от собак. Ночью, пробираясь оврагами, я оказался в укрепрайоне, где меня оглушили прикладом по голове, а потом доставили в гестапо и начали допрашивать Оказалось, объект был под усиленным контролем, а я прошёл незамеченным сквозь три кольца охраны. Повезло, что не застрелили сразу. Я и оттуда бежал, добрался до своих и закончил войну в рядах Красной армии, а вот сегодня я должен выступать как ветеран, о котором власть якобы проявляет заботу. Нужно сказать в адрес этой власти несколько слов благодарности.
За что?
За ту нищенскую пенсию, которую имеют в нашей стране старики? За опустевшие поля, на которых никто не сеет, потому что все продукты везут на прилавки из-за границы? За остановившиеся заводы в маленьких наших городках, где раньше люди и жили-то только потому, что имелась работа, а теперь предприятия встали, а население спивается от безнадёги За это им спасибо?! Или за поколение наших внуков, не желающих учиться, не создающих семьи и не рожающих детей?
Сегодня, в прямом эфире, я плюну в лицо этой власти от имени тех, кто имеет на это право. Не для вас мы отвоёвывали каждую пядь земли. Не вам мы приносили себя в жертву. Россия терпит пока ещё вас, словно вшей на своём теле, но вы так расплодились, что скоро нашу страну ждёт большая дезинфекция!..
Так я всё вам и скажу, и это станет моим личным парадом Победы. Что вы мне сделаете арестуете? Меня это не пугает. Убьёте где-нибудь в подворотне, якобы хулиганским образом? Я и этого не опасаюсь, потому что прошёл через такой ад, который вам и не снился. Отнять вам у меня нечего, даже квартиры сносной власть мне не дала, так и живу в коммуналке за все мои старания.
Сегодня вся страна, вся наша Родина услышит мои слова. Люди должны знать правду! А потом я снова выдерну из уха свой аппарат, и пропадите вы пропадом, власть имеющие! Я выйду на Красную площадь и пройду по ней гвардейским маршем, звеня своими наградами.
Отдаю честь российскому знамени и снова присягаю своей Отчизне.
Служу России!
Атаманский округ
I
Посёлок в оренбургской глуши, когда-то известный на всю округу своим колхозом, теперь тихо вымирал. Народец спивался, молодёжь колобродила, потому что работы почти не стало, а если кто-то из селян ещё строился или находилось дело в колхозе все подряды забирали себе шабашники, приехавшие своей общиной с юга и заправлявшие здесь силой. Крупное в прошлые годы хозяйство развалилось, председатель даже сев и уборку как следует наладить не мог, а уж содержать стадо тем более.
В ночь на первое марта, по самому ещё снегу, в крайнюю со стороны шоссе избу незаметно вернулся домой из тюрьмы невзрачный, вжавший голову в плечи человек.
Звали его Пётр, и свои пять лет за глупую аварию, когда погиб человек, он протянул от звонка до звонка.
Всё, что на зоне могло случиться худшего, с ним случилось. Он и раньше, до тюрьмы, нрава был тихого, а теперь и вовсе выглядел забитым и вздрагивал от каждого резкого звука. В свои тридцать он выглядел много старше, с лица был худ, с потерянными глазами. Дома его ждали мать и брат Павел человек хмурого вида, на пять лет старше, неженатый. На широком подворье стояли в хлеву коровы, водилась птица, отдельно находился свинарник хозяйство было справное, но всё это Пётр увидел уже назавтра, потому что вечером поел, упал в постель и проспал двенадцать часов не открывая глаз.
Неделю он приходил в себя, не высовывая со двора носа. За это время брат рассказал ему все новости, из которых хороших было мало. Например, о том, что бывшая жена Петра уехала к своим в Курск, велела её не тревожить.
Вместе братья нарубили дров, подправили колодец, и тогда Павел предложил:
Давай привезём маленькую лесопилку я тут присмотрел, недорого. А то в селе доску на домовину взять негде ни гроб, ни крест не сделать.
Пётр до тюрьмы работал в райцентре экономистом, он что-то посчитал на бумажке и, всё ещё робко, согласился:
Давай.
Он никак не мог привыкнуть к воле.
Прошло две недели, и на тракторе с прицепом прибыло оборудование. Место для станков приготовили заранее, по разметке залили фундамент. Станки сгрузили, долго налаживали, после чего за пару дней соорудили над ними навес и расширили въезд в ворота. Треть двора отвели для будущего склада и прикинули, как будут вставать машины под разгрузку. Всё вроде бы получалось как надо.
Братья съездили в ближайший леспромхоз, договорились о поставке брёвен. Первую небольшую партию купили за наличные, остальное нужно было оформлять на реализацию.
Кругляк отбирали сами, и, пока работали, стало заметно: солнце днём стало пригревать, а снег до рези слепил глаза.
Весна готовилась наступить.
II
Старший брат, Павел, жил в селе безвыездно и знал всю администрацию по именам.
Разрешение оформили быстро теперь можно было начинать дело. Доска лежала во дворе, двое рабочих и бригадир нарезáли брёвна циркулярной пилой, складывая сделанные доски и перемежая их для удобства поперечинами из бруса. В местной газетке поместили объявление, но по сарафанному радио всё было давно известно, и в первые же несколько дней заготовленные доски вывезли подчистую. Можно было готовить следующую партию, и тогда во двор заглянули двое южан из тех, что здесь шабашили и, как поговаривали, хорошо подружились с председателем колхоза.
Один из них походил по двору, полному опилок и щепы, другой сразу же подошёл к Павлу:
Ты здесь главный? Свою доску только нам продавать будешь. Цену мы тебе сами назначим.
Когда они ушли, Павел сел, обхватив голову ладонями, и долго молчал.
За воротами маячили несколько фигур, потом вошли, и Пётр, стоя на крыльце, увидел подростков. Те переминались у входа, потом старший, лет восемнадцати, двинулся вперёд, остальные за ним.
Ты тут из тюрьмы вышел? спросил у Петра парень. Короче, заели нас эти кавказцы. Надо что-то делать.
Пётр глядел, ничего не понимая. Сзади подошёл Павел, спросил у парня:
А вам-то чего?
Избили вчера нашего, пояснил тот. Ножами грозят, их тут человек сорок. Если одного тронешь, остальные хором наваливаются.
А вас сколько? спросил Николай.
Да тоже вроде того. Только нам никак не собраться: кто трусит, кто пьёт. Вот мы и пришли гнать их надо, оборзели вконец. Говорят, это их земля.