Роман Грачёв - Каштак стр 5.

 Сколько ж тебе лет было?

 Да что ты пристал с возрастом! Какая разница!

 Просто странно, что ты приперлась в ночной клуб девственницей. Такое возможно?

Милка лишь хмыкнула в ответ. По большому счету, Сеня вел себя бестактно, но ведь это Сеня. Ему она прощала всё как, впрочем, и двум другим парням за столиком. Ближе этих ребят у нее никого в жизни не было.

 Пойду перекурю,  объявила Милка, закидывая на плечо сумочку из крокодиловой кожи (подарок Сени на день рождения, кстати).  Постоишь рядом, зожник?

 Обожаю твой табачный дым.

На крыльце клуба толпился нетрезвый люд. Смех, мат, пустые бутылки. Милка предложила отойти подальше.

Они спрятались за углом. Уже светало. Где-то вдали стучали колесами трамваи.

 Я пошутила, конечно, это был не первый секс,  сказала Милка, сделав пару затяжек.  Уж ты-то знаешь.

 Вот именно.

 Да и не секс, а так, попытка, причем идиотская. Короче, сидим с подругами, никого не трогаем, пьем коктейли. Мне не так чтобы все нравилось, у нас в школе дискотеки круче были, но подружки затащили, мол, давай по-взрослому уже. Ну, короче, они накатили, пошли плясать, а я как дура сижу в уголке, соломинку свою обсасываю. Сама уже кривенькая. И тут нарисовался один

 Высокий, красивый, с толстым бумажником?

 Откуда знаешь?

 Несложно представить, на кого вы западаете.

Милка не стала комментировать. Если бы Сеня был прав насчет мужского эталона, то она никогда бы не обратила внимания на него самого.

 В общем, слово за слово, «у вас глаза цвета моих трусов», «вашей маме зять не нужен?»  вот это всё. И декольте мое глазами жрет. А я еще без лифчика тогда пришла, идиотка. Дальше было Короче, не помню, как это вышло, но очухалась я с ним в углу гардероба. Я, пардон, со спущенными штанами, он тоже, а там у него, прости Господи, размером с корнишон, не больше

Сеня сморщился, но только для виду  они и не такое друг другу рассказывали.

 Я как увидела, с чем имею дело, сразу давай ржать! Ничего не могу с собой поделать, ржу аки конь. Отскочила, штаны натянула и скрючилась от хохота. А тут еще влетает в гардероб какая-то баба и давай парня клатчем по башке дубасить.

 Подруга его?

 Хуже. Жена. Откуда взялась, фиг знает

Тут Семен не выдержал, расхохотался. Обычно он был сдержан на яркие эмоции, но уж если ему было смешно, то смеялся он во всю ивановскую.

 Вот такая ерунда,  резюмировала Милка.  С тех пор я по злачным местам почти не хожу, разве что с вами.

 И это правильно!  крикнул из-за угла Паша.  Не ходите, девки, в клубы!

Он направлялся к друзьям развязной походкой типа «Людмила Прокофьевна виляет бедрами, как непристойная женщина». Вопреки ожиданиям, он еще не окосел, водка его не брала сегодня.

 Что хохочем? Сеню хочем?

 Милка анекдот смешной рассказала,  сообщил Семен.

 Молодец. Милочка, душа моя, угости сигареткой, я свои на столе оставил.

 У меня с ментолом.

Паша осклабился и пропел:

 Ды-ым сигаре-ет с менто-олом!.. Слушайте, други, а давайте-ка пойдем отсюда! Что-то у меня голова гудит от этих мелодий и ритмов зарубежной эстрады. Айдате куда-нибудь не знаю, рассвет встречать, что ли! Если часы не врут, как раз минут через пятьдесят солнце полезет.

 А хорошая мысль!  оживилась Милка.  Я даже знаю одно место, откуда открывается классный вид.

 У нас у всех полно таких мест, но так и быть, сегодня ты поведешь.

 Ладно,  согласился Семен.  Пойду Ваську заберу.

 Сигареты мои захвати! И оставь официанту на чай!

Вся четверка направилась от клуба по полусонной узкой улице Энтузиастов в сторону городского бора. До «официального» рассвета, согласно данным метеослужб, оставалось еще около получаса, но город уже потихоньку стягивал с себя тяжелое одеяло осенней ночи. Было зябко. Молодые люди зевали и поеживались.

 Куда ведешь ты нас, Ставицкая?  спросил Пашка.

 На Шершни.

 Но оттуда же не видно, как встает солнце. Оно же на востоке, а там с восточной стороны сплошной лес.

 Тебе не все равно?  сказал Семен.  Идем себе и идем, гуляем. Когда ты в последний раз болтался по городу в такое время?

Пашка пожал плечами.

 Я болтался недавно!  вставил свои пять копеек Васька. Опорожнив желудок в клубном туалете, он выглядел сейчас получше. Впрочем, особых хлопот он и так никому не доставлял, разве что нёс всякую околесицу.

 Ты почти каждое утро болтаешься,  возразил ядовитый Павел.  До ночника и обратно. Вот, кстати, ребята, у кого со встречей рассветов все в порядке!

 Злой ты,  буркнул Вася.  Я просто сплю плохо.

 А что так?

 Ну, так мысли всякие тревожные в голову лезут.

 Озвучь хоть одну.

 Паш, отстань от человека,  сказала Милка.

 Нет, а чего! Пусть расскажет, о чем его сердце беспокоится. Может, призраки мерещатся? А, Васёк? Являются по ночам невинно убиенные твоим жгучим слогом?

Васька насупился, громко шмыгнул носом.

 Грешно смеяться, я человек подневольный, кто платит, тот и девушку танцует. Я о другом думаю. Жизнь проходит, вот в чем беда.

 Серьезно?  не унимался Павел. Ему доставляло удовольствие подтрунивать над приятелем, особенно когда тот был под мухой.

 Куда уж серьезнее. Вот попьешь с мое, проснешься однажды утром с петухами и подумаешь: а что дальше? А куда время ушло? И не будет тебе ответа, потому что тут же другая мысль начнет сверлить твою голову: какого хера ты с вечера не оставил на опохмел.

 А ты не с петухами просыпайся,  парировал Пашка,  а с женщиной, например.

 Господи,  протянул Сеня,  дайте мне фуфломицину

Васька не обратил ни малейшего внимания на эти реплики и продолжил упоенно:

 Это всё очень скверно. Душа твоя мечется от дивана до унитаза и обратно, ты пытаешься поспать еще хотя бы пару часов, моля Бога, чтобы он позволил тебе отключиться от всех забот и тягостных мыслей, но ты ворочаешься и ворочаешься в постели, как коленчатый вал стремительным домкратом, и весь мир своей тяжелой задницей прижимает тебя к мокрой от пота подушке, и нет тебе спасения, пока не добежишь на полусогнутых до «Пятерочки», которая открывается в восемь, пока не протянешь трясущейся рукой заветный шкалик кассиру, а потом не сделаешь пару глотков по пути к дому прав был Шекспир, как долог час тоски!

Вася выдохся и умолк. Он не заметил, что друзья остановились позади. Он обернулся. Все четверо теперь напоминали скульптурную композицию «Катарсис».

 Вы чего?  спросил оратор. Было не совсем ясно, дурачился он или гнал всерьез.

Первым не выдержал Пашка  схватился за живот и начал ржать. Второй сломалась Милка  сначала прыснула в ладошку, как маленькая девочка, потом стала ухахатываться, переходя в состояние работающей центрифуги, и даже вылетела на проезжую часть, благо машин еще было мало. И только Сеня Гармаш, сложив руки на груди, невозмутимо вздернул брови.

 Тебе бы не блоги вести,  сказал он,  тебе бы книжки писать, ужасы какие-нибудь в мягкой обложке. «Ибо сказано в писании: ликом черен и прекрасен».

 Да иди ты,  фыркнул Вася.

(Кажется, именно это замечание и подвигло Болотова взяться за художественную литературу).

Вдоволь насмеявшись, друзья вышли на Худякова, дотопали до развилки с Университетской Набережной. Шершневское водохранилище, подпираемое многополосной плотиной, отражало предрассветное небо словно гигантское зеркало.

 А солнца нету,  констатировал Паша.  И чего шли?

 Вот сейчас и узнаем  сказал Сеня.

Они миновали перекресток, спустились к берегу. Пляж выглядел невзрачно: серый замусоренный песок, изрытый колесами машин, покосившиеся металлические каркасы зонтиков и закрытый наглухо киоск с вывеской «Шаурма. Шашлык. Напитки»,  все это как бы говорило, что праздник ушел навсегда. Не верилось, что спустя каких-нибудь восемь месяцев, которые в возрасте за сорок пролетают пулей, все вернется на круги своя  и смех, и палящее солнце, и плавание на надувных матрасах, и сгоревшие ляжки. Осенние пляжи всегда вызывают щемящую тоску