Еще два дня ведем бои. В основном сопровождаем штурмовики. С воздуха-то мы их прикрываем надежно, но они несут большие потери от зенитного
огня. У кого-то рождается идея: когда нет явной угрозы нападения “мессеров”, часть сопровождения выделять для подавления зенитных
установок. Лосев эту идею одобряет, и теперь потери “колышков” становятся меньше.
Но над нами нависают новые неприятности. Вечером второго дня Лосев, собрав летчиков, сообщает тревожную новость. В 128-м полку “медведи”
потеряли за день от “Нибелунгов” троих летчиков.
— “Нибелунги” подкараулили их на посадке, когда все внимание летчика сосредоточено на полосе. Приказываю: с завтрашнего дня, пока одна пара
садится, другой занимать позицию на тысяче метров и внимательно наблюдать за подходами к аэродрому, особенно со стороны солнца.
— С твоей пары завтра и начнем, — говорит мне Волков. — В первом полете дежурить будете вы с Сергеем.
Проснувшись утром, мы обнаруживаем на краю летного поля батарею 152-миллиметровых гаубиц.
— Ого! — говорит Сергей. — Значит, видно, и нам уходить и прощаться без слов… Вот и к нам фронт пожаловал.
— Гаубицы — еще не фронт, — успокаивает его начальник штаба. — Вот когда здесь противотанковые появятся, тогда — да.
Жучков закуривает и, помолчав немного, говорит:
— Немцы Бобруйск взяли.
— Что?!
— Видишь, куда гаубицы развернуты? На юго-восток. Немцы перебросили с Юго-Западного фронта две танковые дивизии, прорвали фронт и сейчас
наступают по левому берегу Березины. Так что готовьтесь. Сегодня наверняка получим приказ на перелет.
Мы прислушиваемся. Точно. С юго-запада доносятся звуки канонады.
Возвращаясь из полета, видим, что в стороне Бобруйска небо подернуто густой пеленой дыма и пыли.
Комиссар ошарашивает нас еще одной новостью. Наши войска оставили Минский укрепрайон и отходят на Борисов. В Минске уже немцы. Умом
понимаем, что командование поступает правильно: нет смысла нести тяжелые потери в уличных боях, рискуя оставить в окружении несколько
дивизий. Но внутри все кипит. Хотя… Как я помню, в той истории Минск был оставлен уже к началу июля, а сейчас — начало августа.
Еще через два часа из штаба дивизии приходит приказ: подготовить полк к перелету. Оставить бензина и боеприпасов на одну заправку,
остальное вывезти в Кличев.
Нас снова поднимают на сопровождение штурмовиков. На этот раз они обрабатывают наступающие танковые колонны буквально в двадцати километрах
от Елизова. Вернувшись, заправляемся и помогаем грузить в машины полковое имущество. Жучков выдает нам новые карты, на которых обозначен
наш аэродром. Копысь.
Время идет, а команды на перелет все нет и нет. Осталась только одна машина, которая должна забрать связистов и охрану. Лосев нервно ходит
вокруг штабной рации, возле которой сидит Жучков. Он оперся подбородком о кулаки и меланхолически слушает близкую уже канонаду. “Каждый
рвет там, где ему удобнее” — вспоминается фраза из анекдота. В это время звучит зуммер вызова. Жучков хватает наушники и протягивает вторую
пару и микрофон командиру. Лосев слушает и на глазах бледнеет.
— Товарищ третий! У меня все горючее то, что в баках. Они же потом не дотянут до точки, будут садиться на вынужденную в поле, в лес падать!
Я полк угроблю…
Жучков трогает его за рукав и что-то показывает на карте, Лосев отмахивается и снова слушает рацию.