Такое надо суметь разглядеть! Молодец! — поворачивается он к лейтенанту. — Что бы мы делали без таких, как вы?
Он снова заглядывает в папку.
— Ах, Колышкин, Колышкин! Даже меня объехать сумел! Я с ним за два дня до его гибели разговаривал и ни черта не смог понять, какой матерый
враг под личиной героя скрывался. Жаль, погиб! Мы бы его раскрутили. Впрочем, не все потеряно. Он-то погиб, а дочь жива. Она должна многое
знать. Сегодня же арестуйте и допросите, лично!
— Товарищ корпусной комиссар, я бы не хотел…
— Нет, нет! Никаких возражений! Вы эту семейку разоблачили, вы и ведите дело до конца. И никому не доверяйте ее арест. Только лично! А то
получится, как с этим агентом, передоверите кому-нибудь, а ее приведут к вам вооруженную. Этот-то не сориентировался, а она вам сразу —
пулю в лоб! Я такого ценного сотрудника терять не желаю. Ведь, кроме вас, никто не смог разглядеть в этом летчике вражеского агента.
Подумать только! Еще вчера я Строеву согласовывал представление на этого капитана к званию Героя, а он, оказывается, — агент абвера! Вы
знаете, что он сделал? Обнаружил с напарником группу Гудериана со всеми ее тылами, а на обратном пути нарвался на “Мессершмитов”. Так он
один против десяти остался, чтобы напарник смог данные разведки доставить. Сам при этом трех сбил! Вот это, я понимаю, маскировка!
Лейтенант стоит бледный как полотно, а я уже начинаю понимать, куда клонит комиссар. Неожиданно тот говорит:
— Вы, товарищ гвардии капитан, пока погуляйте. Мне вашему следователю ЦУ дать надо.
Не говоря ни слова, я выхожу в “предбанник”. Там сидят все те же три солдата и старшина. Старшина недоуменно смотрит на меня, а я спрашиваю
его с самым невинным видом:
— Старшина, а где здесь у вас нужник?
— Как выйдете во двор, товарищ гвардии капитан, направо, в конце здания.
Он уже понял, в чем дело. Я выхожу во двор, но голос, доносящийся из окна, заставляет меня остановиться и забыть о первоначальном
намерении.
— Мерзавец! Дрянь! Неужели эти три года тебя ничему не научили? — гремит разъяренный комиссарский баритон.
В ответ слышится какое-то невразумительное бормотание.
— Что?! — вновь гремит комиссар. — Ты меня-то за дурака не держи! Можно подумать, я не знаю, из-за чего ты на Злобина дело завел. Жаба тебя
ест! Девушка твоя к нему ушла, и правильно сделала. Ты сам в этом виноват.
Опять что-то бормочет лейтенант.
— Не лги! — гремит комиссар. — Ты никогда ее не любил! Такие, как ты, любить не могут, они могут только пользоваться. Почему нас, чекистов,
ненавидят и боятся? Да из-за такого дерьма, как ты! Все, что мы с Феликсом Эдмундовичем создавали, вы все изгадили, все опозорили! Слава
богу, прикрыли мы ежовскую лавочку! Сейчас война, кадры понадобились. Посчитали мы, что вы поняли, а вы ни хрена не поняли! Вы подумали:
справедливость восторжествовала. Это вы-то, которые ее годами попирали! Глаза бы мои на тебя не глядели! Но приходится смотреть: таких, как
ты, у меня здесь пятнадцать человек. Но запомни, пока комиссар Лучков жив, он все видит и все знает! Я лично все ваши дела курирую, ни одно
мимо не проскочит. И запомни вот еще что. Еще раз узнаю, что ты за старое взялся, расстреляю без суда и следствия, как истинного врага
народа! Прочь с глаз моих! Старшина! Позови капитана Злобина!
Я возвращаюсь в “предбанник”, не говоря ни слова, забираю со стола свой пистолет и вхожу в кабинет.